На аудиометр цена разная. Наши аудиометры приятно удивят любого своей доступной стоимостью.  |  Dengi-bistro.com.ua кредит Компаньон Финанс онлайн
Роберт Райт. "Моральное животное"

Часть третья: Социальное соперничество

Глава 11: Дарвин медлит

Переводчик: Анатолий Протопопов

С тех пор, как я поселился в деревне, моё здоровье намного улучшилось, и со стороны я, возможно, выгляжу весьма крепким мужчиной; однако я нахожу, что ни к чему не пригоден - меня всё время утомляют самые пустяковые вещи. Смирение с выводом о том, что "выживает сильнейший", было горьким разочарованием для меня - я, вероятно, сделаю немного больше, но должен ограничиться восхищением успехами, которые в Науке делают другие. Так и должно быть...
     Письмо Чарльзу Ловеллу (1841)

      Открыв естественный отбор в 1838 году, Дарвин не сообщал миру об этом два десятилетия. Он не приступал к написанию книги с этой теорией до 1855 года, и фактически эта книга так и не была закончена. Только в 1858 году, узнав, что другой натуралист создал такую же теорию, он решает создать то, что он назвал "конспектом" - "Происхождением видов", изданным в 1859 году.
      Но Дарвин не проводил 1840-ые годы в праздности. Эти годы он провёл плодотворно, хотя его продуктивность и снижали приступы болезни (сильная дрожь и припадки рвоты, боль в желудке и метеоризм, слабость, нарушения сердечного ритма). В течение первых восьми лет после женитьбы он публиковал научные статьи, закончил редактирование пяти томов "Зоологии плавания корабля её величества "Бигль", написал три книги по материалам плавания: "Структура и распределение коралловых рифов" (1842), "Геологические наблюдения на вулканических островах" (1844) и "Геологические наблюдения южной Америки" (1846).
      1 октября 1846 года Дарвин сделал такую запись в своём личном журнале: "Закончена последняя проверка моих Геологических наблюдений в Ю. Америке. Этот том, включая статью в Геологическом журнале о Фолклендских островах, занял у меня 18 с половиной месяцев: M.S. однако, не был столь совершенен, как в случае Вулканических островов. Так что моя Геология отняла у меня 4 с половиной года: итого - 10 лет с момента моего возвращения в Англию. Сколько времени, потерянного из-за болезни!"
      Здесь мы видим Дарвина, типичного в нескольких отношениях. Это его мрачное смирение, с которым, преодолевая свою болезнь, он часто натужно тянул лямку своей работы; хотя в тот день он закончил великую трилогию (по крайней мере, один том её до сих пор считается классическим), он не выглядит настроенным открыть бутылку шампанского. Эта его бесконечная самокритика; он не может смаковать конец проекта даже за день до обращения к его несовершенству. Это его острое осознание уходящего времени и его навязчивая идея использовать его максимально полно.
      Можно предположить, что это был для Дарвина благоприятный момент - наконец начать сколько-то оживлённое движение к его научной Судьбе. Определённо, один из важных стимулов продуктивности - ощущение собственной смертности - теперь обострился до крайности. В 1844 году он передал Эмме эскиз теории естественного отбора на 230 страницах вместе с письменной инструкцией издать его и "принять хлопоты по его распространению" в случае его смерти. Сам факт, что Дарвин переехал из Лондона в сельскую местность, деревню Дауни, был свидетельством его физического упадка. Тут он был изолирован от безумия и неуравновешенности городской жизни, согрет душевным теплом его растущего семейства, и благодаря чётко структурированному режиму работы, отдыха и покоя старался извлечь из своей конституции несколько продуктивных часов в день, семь дней в неделю, пока он мог быть дееспособен. Это была обстановка, которую он построил себе к моменту окончания его книги по геологии Южной Америки. В письме капитану Фицрою, написанному в тот же самый день (1 октября 1846 года), Дарвин сообщил: "Моя жизнь идёт, как часовой механизм; я осел на том месте, где закончу свои дни".
      Имея всё это - безопасное рабочее место, слабый звук шагов мрачной старухи с косой и, наконец, завершение всех академических обязательств по экспедиции на "Бигле" - какая причина теперь могла далее отлагать написание книги Дарвина о естественном отборе?
      Причина эта - моллюски. Долгое увлечение Дарвина моллюсками началось довольно невинно, с интереса к видам, найденным на побережье Чили. Но один вид вёл к другому, и вскоре его дом стал мировым штабом моллюсков, переполненный экземплярами, выпрошенными у коллекционеров по почте. Изучение моллюсков столь основательно и надолго стало фигурировать в жизни Дарвина, что один из младших сыновей Дарвина, гостя у соседа, даже спросил: "Где он работает со своими моллюсками?" К концу 1854 года - через восемь лет после предсказания Дарвина о том, что его работа над моллюсками займёт несколько месяцев, максимум год, он издал две книги по живущим видам моллюсков и две по вымершим и заслужил прочную репутацию знатока в этой области. Биологи, изучающие подкласс Cirripedia subphylum Crustacea (это моллюски), и по сей день пользуются его книгами в работе.
      Конечно, нет ничего плохого в том, чтобы быть ведущим авторитетом в моллюсках. Но кое-кто способен к гораздо большему. Почему Дарвин столь долго шёл к пониманию своего величия - тема обширных размышлений. Самая общераспространённая гипотеза наиболее очевидна - написание книги, оскорбляющей религиозные чувства фактически каждого в вашей части мира, включая многих коллег и жену, - это задача, которую не нужно решать без должной осмотрительности.
      К решению этой задачи уже приближались несколько человек, и в итоге им никогда не воздавалась лишь похвала. Дед Дарвина Эразм, заметный натуралист и поэт, самостоятельно выдвинул теорию эволюции в 1794 году в книге "Зоономия". Он хотел, чтобы эта книга была издана посмертно, но в конце жизни передумал, сказав через примерно двадцать лет, что "я теперь слишком стар и бесчувственен, чтобы испугаться небольшой брани", которая последовала. Большое представление Жаном-Батистом Ламарком подобной эволюционной схемы произошло в 1809 году, в год рождения Дарвина, и она была осуждена как безнравственная. Также в 1844 году вышла, произведя суматоху, книга под названием "Признаки естественной истории Творения", где обрисовывалась теория эволюции. Её автор, шотландский издатель Роберт Чамберс, предпочёл, возможно, мудро, держать своё имя в тайне. Книгу называли, помимо прочего, "дурной и грязной вещью, контакт с которой заразен, а её дыхание - оскверняющим".
      И ни одна из этих еретических теорий не была настолько безбожна, какой была Дарвиновская. У Чамберса имелся "Божественный правитель", управляющий эволюцией. Эразм Дарвин, будучи атеистом, сказал, что Бог завёл большие часы эволюции и позволил им далее идти самим. И хотя Ламарк был осуждён Чамберсом, как "непочтительный к Провидению", Ламаркистская эволюция, в сравнении с Дарвиновской, была прямо-таки религиозна; она отличается непоколебимой склонностью полагать высокосознательную жизнь более органически сложной. Представьте себе, насколько сурово должны эти люди браниться, что было припасено для Дарвина, чья теория не привлекала никаких Божественных Правителей, никакого запуска часов (хотя Дарвин многозначительно оставил открытой возможность этого) и никакой обязательной прогрессивной тенденции, только медленное нарастание случайных изменений.
      Дарвин, без сомнения был с самого начала озабочен общественной реакцией. Даже до того, как его вера в эволюцию выкристаллизовалась в теорию естественного отбора, он тщательно проводил риторическую тактику, которая могла бы притупить критику. Весной 1838 года он написал в своей записной книжке: "Не забывать про гонения на ранних Астрономов". В более поздние годы, боязнь осуждения явно прослеживается в его корреспонденции. Письмо, в котором он признавался в своей ереси своему другу Джозефу Хукеру, отмечено как один из самых ярких оборонительных пассажей, которые он когда-либо предпринимал - никаких маленьких подвигов. В 1844 году он написал: "Я почти убеждён (вполне вопреки мнению, с которого я начал), что вид (это как признание в убийстве) не неизменен". "Небеса оградили меня от вздора Ламарка про "присущую тенденцию к прогрессу" и "адаптацию по долговременной воле животных", но выводы, к которым я прихожу, не сильно отличаются от его, хотя механизмы изменчивости полностью отличны - я думаю, что я выяснил (это предположение!) простой способ, пользуясь которым, вид может стать совершенно приспособленной к различным условиям. Вы сейчас тяжко вздохнёте, и подумаете про себя о том, на написание чего человек транжирит время. Пять лет назад я думал также".

Больной и усталый

      Гипотеза о том, что Дарвина тормозил враждебный социальный климат, имеет много форм - от причудливых до простых, которые изображают его промедление различно - от патологии до мудрости.
      В более искусных версиях гипотезы болезнь Дарвина, которая никогда не была чётко диагностирована и остаётся загадкой, фигурирует как психосоматичекий механизм затягивания дела. Дарвин чувствовал сердечные сбои в сентябре 1837 года, спустя пару месяцев после начала его первой записной книжки по эволюции, и его записи о болезни становятся довольно частыми по мере раскрытия в тех записных книжках теории естественного отбора.
      Предполагалось, что Эмма, которая очень симпатизировала религии и болезненно воспринимала эволюционизм мужа, усилила напряжённость между его наукой и его социальной обстановкой, и что она своим столь преданным уходом за ним сделала его нездоровье более переносимым для него, чем состояние здоровья. Её письмо Чарльзу прямо перед их браком содержит подход к этому эффекту: "Ничто не может сделать меня столь счастливой, как ощущение, что я могу быть полезной или удобной моему дорогому Чарльзу, когда ему нехорошо. Если б вы знали, как долго я могу быть с вами, когда вам нехорошо!... Так что не болейте больше, мой дорогой Чарли, пока я не могу быть с вами, чтобы ухаживать за вами". Эти предложения можно рассматривать как отражение высшей точки страсти Эммы перед браком.
      Не все гипотезы, связывающие болезнь Дарвина с его идеям, предполагают подсознательную интригу по их сокрытию. У Дарвина могла быть просто, как это сейчас называется, "болезнь на нервной почве". Тревога о социальном отверженности, в конечном счёте, физиологична, и Дарвин был первым, кто указал на это. Физиологических издержек не избежать.
      Некоторые люди полагают, что у Дарвина была настоящая болезнь, вероятно, подхваченная в Южной Америке (возможно, болезнь Чагаса или синдром хронической усталости), но говорят, что он использовал моллюсков, чтобы подсознательно подготовиться ко дню расплаты. Конечно, раз Дарвин начал свой "период моллюсков", настаивая на том, что он краток, то он имел какие-то предчувствия о том, что будет дальше. Он написал Хукеру в 1846 году: "Я собираюсь начать несколько статей про низших морских животных, которые займут у меня несколько месяцев, возможно, год, и затем я начну просматривать мои накопленные за десять лет примечания про виды и изменчивость, за которые, вместе с записями, я смею сказать, что я буду находиться бесконечно низко в глазах всех видных натуралистов, так что это - моя перспектива на будущее". С таким настроением не удивительно, что далее мог последовать восьмилетний научно-исследовательский период работы над моллюсками.
      Некоторые наблюдатели, включая некоторых современников Дарвина, говорили, что моллюски сослужили ему большую службу. Они погрузили его полностью в детали таксономии (хороший опыт для всякого, кто предполагает создать теорию, объясняющую, как все настоящие таксоны появились) и дали ему полный подкласс животных для исследования в свете естественного отбора.
      Кроме того, есть вещи иные, чем таксономия (которой он так полностью и не овладел), которые ведут к самой простой из всех гипотез о промедлении. А именно то, что и в 1846-м и в 1856-м и в реальности, в 1859-м году, когда "Происхождение" было издано, Дарвин до конца не проработал естественный отбор. И только перед обнародованием теории, которая наверняка вызовет ненависть, и за которую будут порочить, он попробовал облечь её в логически хорошую форму.
      Одной из загадок естественного отбора, с который столкнулся Дарвин, была загадка чрезвычайной самоотверженности стерильных насекомых. Только в 1857-м году он решает её, предложив нечто, предшествующее теории родственного отбора.
      Другая загадка, которую Дарвин так и не решил - это проблема самой наследственности. Большое достоинство теории Дарвина состоит в том, что она не основана, в отличие от теории Ламарка, на наследовании приобретённых черт; для того, чтобы естественный отбор работал, нет необходимости полагать, что усилия жирафа по доставанию высоких листьев повлияли на длину шеи у его потомства. Но Дарвиновская эволюция зависит от некоторых форм изменчивости в пределах унаследованных черт; естественный отбор нуждается в изменчивости, чтобы было из чего "отобрать". Сегодня любой хороший школьник, изучающий биологию в средней школе может сказать вам, как эта изменчивость появляется - посредством половой рекомбинации и генетических мутаций. Но ни один из этих механизмов не стал очевидным, пока люди не узнали о генах. Для Дарвина же, сказать о "случайных мутациях", когда речь заходит о том, как совокупность признаков изменяется, было бы равносильно высказыванию: "Это случается! Поверьте мне...".
      Можно оценить задержку Дарвина с точки зрения эволюционной психологии. Этот взгляд не порождает отдельной новой гипотезы о задержке, но помогает снять с эпизода часть покрова тайны.
      Её можно лучше всего оценить после того, как эволюционные корни его страхов и амбиций стали ясны. Пока же, давайте оставим историю в 1854 году, когда последняя из книг о моллюсках была издана, и настало время мобилизовать весь его энтузиазм для приближающейся кульминации главной работы его жизни. Он написал Хукеру: "Как ужасна тоска, которая последует, если, когда я сведу вместе мои примечания по видам, всё это лопнет, как пустой гриб-дождевик".

Глава 12: Социальный статус

Осознав древность этих знаков, не удивляешься тому, настолько трудно их скрыть. Человек оскорблённый может простить своего врага и не хотеть бить его, но ему гораздо труднее при этом выглядеть спокойным. Он может презирать человека и не говорить ничего, но без предельной силы воли ему будет трудно удержать свою губу от напряжённого обнажения его клыков. Он может быть удовлетворённым самим собой и не говорить об этом вслух, однако его шаг станет выпрямленным и жёстким как у индюка.
     Записная книжка (1838)

      Среди того, что беспокоило Чарльза Дарвина у индейцев Огненной Земли, было очевидное отсутствие их социального неравенства. Он написал в 1839 году: "Сейчас даже кусок ткани рвётся в клочки и распределяется; и никто из них не становится богаче другого". Он опасался, что такое "совершенное равенство надолго замедлит их оцивилизацизовывание". Дарвин отметил, приведя в пример жителей Таити, "которые в момент их открытия жили в наследуемой монархии и уже достигли намного более высокого уровня развития, чем другая ветвь тех же самых людей, новозеландцев, хотя их внимание было обращено к сельскому хозяйству и они были республиканцами в полном смысле слова". Итак: "На Огненной Земле, пока некий вождь не достигнет власти, достаточной для поддержки каких-то благоприобретённых новшеств (типа одомашнивания животных или других ценных приобретений), политическое устройство страны вряд ли может быть улучшено".
      Затем Дарвин добавил: "С другой стороны, трудно понять, откуда может появляться вождь, если не существует собственности, на основании которой он мог бы провозглашать и далее наращивать свою власть".
      Если б Дарвин обдумывал эту запоздалую мысль немного дольше, он мог бы задаться вопросом, а имелось ли у Огнеземельцев на деле "совершенное равенство"? Естественно, что общество, которое всегда находится на грани голода, будет казаться воспитанному среди слуг состоятельному англичанину абсолютно эгалитарным (где все равны - А.П.). Там не будет никаких пышных выразителей статуса, никаких резких различий. Но социальная иерархия может принимать самые разнообразные формы, и каждое общество находит свою.
      Социальная иерархичность не спешила выходить из тени. Одна из причин этого в том, что в двадцатом веке многие антропологи, подобно Дарвину выросшие в высоко стратифицированных обществах, были поражены, а иногда и очарованы относительной бесклассовостью охотничье-собирательских народов. Антропологи были также загипнотизированы романтичной верой в почти бесконечную податливость человеческой психики, верой, особенно возлелеянной Францем Босом и его знаменитыми учениками - Рутом Бенедиктом и Маргарет Мид. Предубеждение Боса против влияния природы человека было в каком-то смысле похвальным, как преисполненная благих намерений реакция против грубых политических толкований дарвинизма, одобряющих бедность и прочие другие социальные беды, как "естественные". Но предубеждение, даже с благими намерениями - это, тем не менее, предубеждение. Бос, Бенедикт, и Мид не учли большие фрагменты биографии человечества. И среди этих не учтённых частей - глубоко человеческая жажда статуса и, по-видимому, универсальное присутствие иерархии.
      Позднее антропологи дарвиновской школы стали рассматривать проявления социальной иерархии более пристально. И нашли их в самых невероятных местах.
      Поначалу кажется, что Аче, племя охотников-собирателей в Южной Америке, обладает идиллическим равенством. Они вносят добытое мясо в коммунальный пул, тем самым лучшие охотники помогают менее удачливым соседям. Но в 1980-ых годах антропологи изучили это общество более пристально и обнаружили, что лучшие охотники хотя и делятся великодушно мясом, запасают ресурсы более фундаментально. У них более оживлённые внебрачные дела и больше внебрачных детей, чем у менее удачливых охотников. И их дети имеют больше шансов на выживание, очевидно, потому что получают индивидуальный уход. Репутация хорошего охотника, другими словами, есть неформальный ранг, который оказывает влияние и на мужчин, и на женщин.
      У пигмеев Ака в центральной Африке тоже, на первый взгляд, отсутствует иерархия, поскольку у них нет никакого вождя, никакого выраженного политического лидера. Но у них есть человек, которого они называют "комбети", который искусно, но мощно влияет на важные решения группы (и который часто достигает этого ранга посредством мастерской охоты). И это приводит к тому, что комбети имеет львиную долю продовольствия, жён и потомков.
      И так далее. По мере того, как всё больше и больше обществ переоценивались в незавидном свете дарвинистской антропологии, становилось всё более сомнительно, что какое-либо истинно эгалитарное человеческое общество когда-либо существовало. В некоторых обществах отсутствуют социологи, и таким образом они ничего не знают о концепциях различий статусов, но различия статусов у них есть. У них есть люди высокого и низкого статуса, и все члены этого общества знают, кто есть кто. В 1945 году антрополог Джордж Питер Мурдок, идя вразрез с господствующей доктриной Боса, издал эссе под названием "Общий знаменатель культур", в котором он отважно назвал "дифференцирование статусов" (наряду с дарением подарков, правами собственности, браком и множеством других вещей) универсальным элементом человеческой культуры. И чем пристальнее мы их изучаем, тем более убеждаемся в правоте этих слов.
      Вездесущность иерархии - в некотором смысле загадка для дарвинизма. Почему проигравшие продолжают играть игру? Какие генетические резоны побуждают низкостатусных людей обращаться к высокостатусным с почтением? Зачем они отдают свою энергию системе, которая обделяет их?
      Причины этого можно представить. Возможно, иерархия делает всю группу настолько монолитной, что совокупно выгодна всем или большинству членов группы, даже если они вносят свой вклад неравномерно - именно на такую будущую судьбу Огнеземельцев и надеялся Дарвин. Другими словами, иерархии, возможно, служат "пользе группы" и таким образом одобряются "групповым отбором". Эта теория была принята популярным автором Робертом Ардрей, видным членом поколения группы эволюционистов, чья деятельность была знаковой в деле восхода новой дарвиновской парадигмы. Ардрей писал, что "если бы люди не были прирождённо способны к подчинению, то организованное общество было бы невозможно, вместо этого была бы анархия".
      Ладно, пусть это так. Но картина огромного количества по существу асоциальных видов показывает, что естественный отбор вряд ли разделяет беспокойство Ардрей по поводу социального строя. Совершенно достаточно позволять организмам достигать собственной приспособленности в рамках анархии. Кроме того, если обдумать этот сценарий группового отбора более тщательно, то открываются проблемы. Согласен, что в ситуации, когда два племени встречается в бою или конкурируют за один и тот же ресурс, более иерархичная и сплочённая группа может победить. Но с чего началась эта иерархичность и сплочённость? Как могли бы гены, рекомендующие подчинение и, следовательно, понижающие выживаемость, получить точку опоры в обстановке каждодневного соперничества генов внутри общества? Разве на них не действовала бы тенденция к вытеснению из генетического пула группы до того, как они бы получили шанс продемонстрировать свою ценность для всей группы? С этими вопросами теория группового отбора, так же как и дарвиновская теория моральных чувств, сталкивается часто и часто не в состоянии ответить.
      Наиболее широко распространённое эволюционное объяснение наличия иерархии просто, прямо и изящно совместимо с наблюдаемой действительностью. Только с этой теорией в руках, ясно, без политической и моральной окраски взглянув на социальный статус у людей, мы можем вернуться к морали и политическим вопросам. Действительно ли социальное неравенство свойственно природе человека и имеет врождённый смысл? Действительно ли, как предложил Дарвин, неравенство есть предпосылка для экономического или политического прогресса? Действительно ли некоторые люди "рождены, чтобы подчиняться", а другие "рождены, чтобы командовать"?

Современная теория статусных иерархий

      Бросьте несколько куриц в один вольер, и через некоторое время, после суматохи и драк, наши герои успокоятся. Различные споры (скажем, по поводу еды) будут теперь кратки и убедительны - одна курица просто клюёт другую, сразу получая уступку. Эти уступки формируют систему. Перед нами - простая линейная иерархия, где каждая курица знает свое место. Курица А безнаказанно клюёт B, B клюёт C и так далее. Норвежский биолог Торлейф Шжелдеруп описал эту систему в 1920-ых и назвал её "порядком клевания". (Шжелдеруп в безумии политически ангажированной сверхэкстраполяции также написал: "Деспотизм - это базовая идея мира, неразрывно связанная со всей жизнью и существованием... Нет ничего, над чем бы не было деспота". Неудивительно поэтому, что антропологи так долго уклонялись от эволюционной оценки социальной иерархии).
      Порядок клевания не произволен. Курица B обычно наносила поражение C в предшествующих конфликтах, а А в тех же конфликтах обычно побеждала B. Так что, в конце концов, не такая уж это сложная проблема - объяснить появление социальной иерархии. Это просто индивидуальный итог отстаивания интересов каждого. Каждая курица уступает курицам, которые, скорее всего, так и так выиграют, и не тратит силы на сражение.
      Если вы много занимались курами, то можете усомниться в их способности к таким сложным размышлениям, как: "Курица А побьёт меня так и так, зачем мне нужно напрягаться в борьбе?". Ваше сомнение правомерно. Но порядок клевания - это другой случай; здесь "размышление" было сделано естественным отбором и не должно выполняться организмом. Организм должен быть способен сообщить соседям свои опасения и чувствовать здоровое опасение тех, кто ожесточил его, и это не должно требовать логических рассуждений. Гены, одаривающие курицу этим селективным страхом и тем самым сокращающие время и силы на бесполезный и дорогостоящий бой, должны процветать.
      Как только такие гены возникают в популяции, иерархия становится частью социальной архитектуры. Общество может выглядеть и в самом деле так, словно оно разработано кем-то, ценящим порядок более свободы. Но это вовсе не значит, что так оно и было. Как выразился Джордж Вильямс в "Адаптации и естественном отборе", иерархия подчинения и господства, наблюдающаяся у волков, а также у самых разнообразных видов позвоночных и членистоногих, - не функциональная организация. Это - статистическая последовательность компромиссов, сделанных каждым индивидуумом в его соперничестве за продовольствие, партнёров и прочие ресурсы. Каждый компромисс адаптивен, но не статистический итог".
      Это не единственное мыслимое объяснение возникновения иерархии, обходящее ловушку группового отбора. Другое основано на концепции Джона Мейнарда Смита, как эволюционно-стабильное состояние, конкретно, на его анализе гипотетического вида птиц "ястребоголубей". Вообразите господство и подчинение, как две генетически заданных стратегии, причём успех каждой зависит от их относительной частоты. Быть доминантом (например, запугивая всех субмиссивных вокруг с требованием отдачи вам половины их пищи) прекрасно, пока субмиссивов вокруг достаточно. Но по мере увеличения числа доминантов эта стратегия становится менее плодотворной: количество субмиссивов, которых можно эксплуатировать, становится всё меньше и меньше, зато доминанты сталкиваются друг с другом всё чаще и чаще, тратя силы на дорогостоящую стычку. Стало быть, стратегия покорности может процветать; отдавая часть еды, покорное животное избегает борьбы с доминантами, которая обходится дороже. Теоретически в популяции должен наблюдаться баланс с установившимся соотношением доминантов и субмиссивов. Как и всякое эволюционно-стабильное состояние (вспомним синежаберников, которых мы рассматривали в главе 3), это такая точка равновесия, в которой каждая из сторон имеет равный репродуктивный успех.
      Существует вид, для которого это объяснение вполне исчерпывающе. У воробьев Харриса более темные птицы - агрессивные и доминирующие, а более светлые - более пассивные и покорные. Мейнард Смит нашёл косвенное доказательство, что эти две стратегии одинаково адаптивны - признак эволюционно-стабильного состояния. Но когда мы переходим к нашему виду (а для нашего вида аналогичным образом характерна иерархичность), такое объяснение социальной иерархии сталкивается с проблемами. Наиболее сложная из них состоит в том, что во многих обществах - Аче, Ака и многих других, и также у многих других видов - низкий статус влечёт низкий репродуктивный успех. А это не есть признак эволюционно-стабильного баланса стратегий. Это - отличительный признак животных низкого статуса, пытающихся из двух зол выбрать меньшее.
      В течение десятилетий, пока многие антропологи преуменьшали значимость социальной иерархии, физиологи и социологи изучали её динамику, наблюдая признаки, по которым члены нашего вида классифицируют себя. Сведите вместе группу детей, и вскоре они разделятся на различающиеся ранги. Тех, кто занимает верхние ярусы, больше любят, им чаще подражают, и когда они пробуют завладеть влиянием, им легче повинуются. Зачатки этих тенденций наблюдаются уже у детей годовалого возраста. Сначала статус просто равен упрямству, высокоранговые дети - это те, которые не отступают; действительно для мужчин упрямство много значит до самой юности. Но уже в детском саду некоторые дети поднимаются в иерархии благодаря навыкам в сотрудничестве. Другие способности - интеллект, артистизм, прочие - также играют роль, и тем большую, чем старше человек становится.
      Многие учёные изучали эту систему без всякой привязки к эволюционизму, хотя трудно было не заподозрить наличие врождённых предпосылок для таких машинальных образцов поведения. Кроме того, иерархии статуса наблюдаются и у наших родственников. У самых наших близких родственников - шимпанзе и бонобо они выявляются очень ясно и характеризуются сложностью; в более простой форме они обнаруживаются также у горилл - наших чуть более далёких родственников, и у многих других приматов. Если бы вам довелось знакомить зоолога с другой планеты с нашим генеалогическим древом и указать ему, что вот эти три ближайших к нам вида неотъемлемо иерархичны, то он, вероятно, предположит, что мы также иерархичны. Если бы вы далее сказали ему, что иерархичность действительно найдена в каждом обществе, сколь-нибудь пристально изученном, а также среди детей ещё не умеющих говорить, то он, скорее всего, счёл бы вопрос закрытым.
      Но мы приведём доказательств ещё. Некоторые способы демонстрации людьми своего статуса и восприятия ими статуса других вполне стабильны от культуры к культуре. Сам Дарвин, опросив широкий круг миссионеров и других путешественников по миру, заключил, что "презрение, надменность, неуважение и отвращение выражаются многими способами - выражением лица, жестами, и что они одинаковы во всём мире". Он также отметил, что "гордый человек показывает ощущение своего превосходства над другим, держа голову и тело выпрямленными". Столетием спустя, изучение осанки показало, что она выпрямляется сразу после какого-то социального триумфа, например, после получения студентом высокой оценки. Этолог Иррениус Эйбл-Эйбесфельдт также обнаружил, что дети в различных культурах, самоунижаясь, опускают головы после проигрыша в борьбе. Эти универсальные внешние знаки отражаются и внутри. Люди во всех культурах чувствуют гордость после социального успеха; смущение, даже позор - после неудачи, и время от времени - беспокойство в ожидании этих событий.
      Человекообразные обезьяны выражают некоторые из сигналов статуса совершенно так же, как люди. Доминирующий самец шимпанзе, как и доминирующие приматы вообще - ходят напыщенно, гордо и экспансивно. После иерархического поединка двух шимпанзе, проигравший униженно приседает. Впоследствии этот вид поклона мирно выражает подчинение.

Статус, самооценка и биохимия

      В глубине поведенческих параллелей между человеком и человекообразными обезьянами лежат параллели биохимические. В стаях обезьян-верветок у доминирующих самцов обнаруживается более высокий уровень нейротрансмиттера серотонина, чем у субмиссивных особей. Аналогичное исследование показало, что в студенческих коллективах вожаки коллективов имеют более высокий уровень серотонина в крови, чем рядовые члены коллектива.
      Это хорошая возможность окончательно развеять некогда процветавшее ложное представление, которое, впрочем, уже чуть теплится, но сейчас ему уже пора умереть пышной и заслуженной смертью. Хотя из этого не следует, что всякое гормонально зависимое или, шире, биологически зависимое поведение генетически предопределено. Да, есть корреляция между серотонином (гормон, как и все нейротрансмиттеры) и социальным статусом. Но из неё не следует, что социальный статус данного человека был "заложен в генах" и предопределён при рождении. Если проверить уровни серотонина президента студенческого братства задолго до его политического подъема или альфы обезьяны верветки задолго до её восхода на иерархический Олимп, то они будут вполне обычными. Уровень серотонина - хотя "биологическая" штука - в значительной степени результат влияния социальной среды. Природа не предназначает людей при рождении быть лидерами; природа экипирует их возможностями для лидерства, которое подталкивает их к нему и поддерживает в политически подходящий момент. У вас также может высоко подняться уровень серотонина, если вас выберут президентом студенческого братства колледжа.
      Конечно, генетические различия имеют значение. Гены некоторых людей предрасполагают к повышенному честолюбию или уму, спортивным или артистическим качествам, прочим особенностям, включая повышенную выработку серотонина. Но расцвет этих качеств зависит от среды (иногда взаимно), и их возможный перевод в статус может быть делом редкого случая. Никто не рожден, чтобы лидировать, и никто не рожден, чтобы следовать. К примеру, врождённое строение ног некоторых людей может дать им преимущество в состязаниях по бегу, реализация этого врождённого качества зависит в равной степени и от культурной среды. Безусловно, есть хорошие эволюционные резоны полагать, что каждый способен от рождения вырабатывать много серотонина и тем самым занять высокий статус при соответствующих социальных условиях, способствующих его подъёму. Главная особенность человеческого мозга - поведенческая гибкость, и было бы очень непохоже для естественного отбора - создать такую гибкость и исключить для любого человека шанс занятия высокого статуса и генетического вознаграждения, из него вытекающего.
      Как действует серотонин? Эффект действия нейротрансмиттеров настолько тонок, и так зависит от химического контекста, что простые обобщения опасны. Но вполне можно отметить, серотонин расслабляет людей, делает их более общительными, более социально уверенными, он во многом подобен стакану вина. Собственно говоря, алкоголь (в числе прочего) как раз и стимулирует секрецию серотонина. Немного и полезно упрощая, можно говорить, что серотонин поднимает самооценку; он побуждает вас вести образ жизни, подобающий всеми уважаемому примату. Чрезвычайно низкий уровень серотонина может быть причиной не только низкой самооценки, но и серьёзной депрессии, и даже может предшествовать самоубийству. Антидепрессанты типа "Прозак" повышают серотонин. (Серотонин - гормон чрезвычайно древний, многофункциональный и вездесущий; достаточно сказать, что его впервые выделили из коры облепихи. Применительно к статусу серотонин не столько предопределяет высокий статус, сколько констатирует его и помогает поддерживать. Предрасположенность к высокому ранговому потенциалу явственнее определяют другие гормоны, например - половые (причём тестостерон влияет намного сильнее эстрадиола), соотношение адреналин/норадреналин, очень сложным и интересным образом на статус влияет окситоцин; и это явно далеко не всё - А.П.)
      Пока что в этой книге о нейротрансмиттерах типа серотонина, как и о биохимии вообще, сказано немного. Отчасти потому, что биохимические связи между генами, мозгом и поведением в значительной степени непонятны. Но также потому, что изящная логика эволюционного анализа часто позволяет нам вычислять роль генов без того, чтобы копаться в винтиках и гаечках их влияния. Но конечно, эти винтики и гаечки там есть. Всякий раз, когда мы говорим о влиянии генов (или среды) на поведение, на мысли, на эмоции, мы фактически говорим о биохимических механизмах влияния.
      Прояснение этих механизмов придаёт форму начальным данным и помогает добавлять данные в дарвиновскую структуру. Физиологи обнаружили несколько десятилетий назад, что искусственное снижение самооценки (путём ложных сообщений о результатах персональных тестов) делает людей более склонными к обману в последующей карточной игре. Более современное исследование обнаружило, что люди с пониженным уровнем серотонина более склонны к импульсивным правонарушениям. Возможно, что оба этих результата, переведенные в эволюционные термины, говорят одно и то же: этот "обман" является адаптивным ответом, включающимся тогда, когда люди перемещаются ближе к дну иерархии, следовательно "полагают", что здесь законно получить ресурсы будет трудно. Возможно, есть доля правды в очевидно упрощенном рефрене внутригородских преступлении в том, что он вырастает из "низкой самооценки", поскольку телевидение и кино постоянно напоминают бедным детям, что они находятся бесконечно далеко от вершины насеста. И снова мы видим, как дарвинизм, часто карикатурно изображаемый как генетический детерминизм правого крыла, может поймать в сети разновидность детерминизма среды левого толка.
      Мы также видим другой способ проверить теории группового отбора. Если принятие низкого статуса особью развилось главным образом как фактор успеха группы, и если этот успех будет тогда стекать вниз и приносить выгоду даже низкоранговым особям, то не следует ожидать, что животные низкого статуса будут тратить время на ниспровержение текущего порядка рангов в группе.
      Подтверждение связи между серотонином и статусом у человекообразных обезьян - запутанная задача; никто не пытался это выяснить у наших кузенов - шимпанзе. Но, как пить дать, связь эта есть. В самом деле, столь поразительны параллели между отстаиванием статуса у шимпанзе и человека, так близко связаны с ними родственными узами, что и биохимические механизмы должны быть сходны - как и соответствующие психические или эмоциональные состояния, которые мы разделяем с шимпанзе благодаря нашему общему происхождению. На борьбу шимпанзе за ранг стоит посмотреть.
      Большая часть того щедрого внимания, что шимпанзе уделяет статусу, - просто ритуал: поздравления, подобострастно предложенные социально превосходящей особи. Шимпанзе часто кланяется вниз и может буквально поцеловать ноги своего шефа. (Целование ног похоже на культурную причуду, оно наблюдается не во всех колониях шимпанзе). Столь мирно подтверждающийся статус, тем не менее, был завоёван борьбой (по крайней мере, в случае самцов). Шимпанзе, который регулярно вызывает большое уважение у соплеменников, когда-то выиграл несколько основных поединков.
      Ставки очень нешуточны. Ресурсы распределены в грубом соответствии со статусом, и альфа-самец склонен брать львиную долю. В частности альфа ревниво охраняет привлекательных самок во время овуляции - заметной стадии их фертильности.
      Раз уж эта лестница статусов существует, и высшие ступеньки её дают репродуктивные преимущества, то гены, которые помогают особи подняться на них за приемлемую цену, будут распространяться. Гены могут работать, прививая мотивации, которые у людей называются "амбициями" или "духом соперничества"; или напротив, прививая чувства типа "позора" (наряду с отвращением к этому чувству и тенденцией ощущать его после заметного проигрыша); или "гордость" (наряду с влечением к этому чувству и тенденцией ощущать его после достижения внушительных результатов). Но безотносительно к точным названиям чувств, если они повышают приспособленность, они становятся частью психологии вида.
      Самец шимпанзе выглядит более преданным рабом этих сил, чем самка; самцы тратят на статус гораздо больше усилий. По этой причине самцовые иерархии нестабильны. Как-то всегда находится какой-нибудь молодой неслушник, бросающий вызов альфа-самцу, и альфа-самцы тратят много времени на выявление таких угроз и попытки отвести их. Самки устраивают иерархию с меньшей конфликтностью (возраст часто имеет большое значение) и после этого меньше озабочены своим статусом. Фактически, самочья иерархия так приглушена, что для различения её требуется опытный глаз. Особенно это заметно в сравнении с задачей выявления напыщенного, властного альфа-самца - это может сделать и школьник. Самочьи социальные коалиции - дружба - часто длятся всю жизнь, а мужские коалиции изменяются по мере стратегической выгодности.

Мужчины, женщины и статус

      Частично эта картина знакома и нам. Мужчины также имеют репутацию честолюбивых, эгоистичных и авантюристичных существ. Лингвист Дебора Таннен, автор книги "Вы совсем не понимаете" ("You Just Don't Understand"), сделал наблюдение, что для мужчин (в отличие от женщин) беседа - "прежде всего средство отстаивания независимости, а также достижения или поддержания своего статуса в социальной иерархии" (а для женщин беседа - прежде всего способ сигнализирования друг другу о принадлежности к одной группе - типа взаимного грумминга. - А.П.). В связи с этой темой широко обсуждалась (особенно во второй половине двадцатого века) обусловленность этого различия целиком культурой, и Таннен, в её книге, придерживается именно этой точки зрения. Это почти наверняка неверно. Эволюционная почва почти маниакального отстаивания самцами шимпанзе своего статуса сейчас хорошо понятна, и нет оснований полагать, что это явление не наблюдалось в течение всей эволюции человека.
      Это та почва, которая объясняет самцовые и самочьи подходы к сексу: огромный репродуктивный потенциал самца, ограниченный потенциал самки и, как итог этого, неравенство репродуктивного успеха разных самцов. С одной стороны, самец - омега иерархии - может вовсе не иметь потомков, и из этого факта вполне следует, чтобы посредством естественного отбора выработать энергичное отвращение к низкому статусу. В другой - альфа может зачать потомков от многих матерей, и это веский резон для естественного отбора, чтобы выработать у самцов безграничную жажду власти. У самок репродуктивные ставки в статусной игре ниже. Самка шимпанзе, независимо от ее статуса, в момент овуляции вовсе не сталкивается с нехваткой поклонников. Какого-либо фундаментального сексуального соперничества с другими самками у неё нет.
      Конечно, самки нашего вида конкурируют за партнёров, предлагающих наибольшие родительские инвестиции. Но нет никаких оснований полагать, что в ходе эволюции социальный статус был первичным инструментом в этой конкуренции. Кроме того, давление отбора в самцовой конкуренции за секс явно сильнее, чем давление в самочьей конкуренции за инвестиции. Причина опять находится в тех потенциальных различиях перспективности, намного больших среди самцов, чем среди самок.
      Книга рекордов Гиннеса содержит яркий факт по этому поводу. Наиболее плодовитый в мировой истории родитель среди людей имел 888 детей, приблизительно на 860 больше, чем могла бы мечтать родить женщина, если, конечно, она не имела ловкость всё время рождать близнецов (аналогичное рекордное достижение для женщины составляет 67 (как итог 27 родов), и в этом случае действительно рождались исключительно близнецы, включая несколько рождений четверни. Максимальное количество родов живых детей у одной женщины составляет, если не ошибаюсь, 40 или 45 - А.П.). Его имя и титул - Моулей Исмаил Шарифиан по прозвищу "Кровожадный", император Марокко. Несколько неуютно осознавать, что гены человека по прозвищу "Кровожадный" отправились в жизненный путь в почти 1000 потомках. Но это тот путь, которым часто идёт естественный отбор - наиболее пугающие гены часто побеждают. Конечно, нет никакой уверенности в том, что кровожадность Моулей Исмаила находилась в отдельных генах; возможно, что это просто следствие его жестокого детства. Тем не менее, это факт: иногда гены ответственны за сверхординарную тягу мужчины к власти, и пока эта власть транслируется в жизнеспособное потомство, те гены процветают.
      Вскоре после путешествия на "Бигле", Дарвин написал своему кузену Фоксу, что его работа "удачно подняла меня в собственных глазах, придала мне уверенности в себе и, я надеюсь, не слишком много тщеславия; хотя должен признаться, что часто чувствую себя подобным павлину, восхищающимся собственным хвостом". В тот момент, когда "естественный отбор" ещё не созрел в его голове, и задолго до того, как он додумался до концепций полового отбора, Дарвин не мог знать, насколько удачное сравнение он привёл. Позже же он бы наверняка увидел, что, действительно, величина самооценки мужчины зависит от тех же сил, что и приводят к росту хвоста у павлина; это результат полового соперничества среди самцов. В "Происхождении человека" он написал: "Похоже, что женщина отличается от мужчины по психическим склонностям, в основном в её большей нежности и меньшей эгоистичности". "Мужчина - конкурент других мужчин; он восхищает, когда побеждает в соперничестве, а это приводит к амбициозности, которая слишком легко переходит в эгоизм. Эти последние качества наделяют его естественным и к несчастью неотъемлемым правом".
      Дарвин также видел, что это неотъемлемое право не было следствием лишь нашего происхождения от обезьян, но и продуктом сил, действовавших намного позже, когда мы стали уж людьми. Самые сильные и энергичные люди - те, кто лучше всего защищал и снабжал дичью семьи, а позднее были руководителями или лидерами, обеспечивались лучшим оружием и большей собственностью (к примеру, большим количеством скота) - преуспевают в размножении, имея большее количество детей, чем более слабые, бедные и низкоранговые члены тех же племён (однако уместно заметить, что при всяческих "дворцовых переворотах", пришедшая к власти конкурирующая коалиция стремится без лишних проволочек ликвидировать детей прежних властителей - то есть, вроде бы очевидные жизненные преимущества детей высокоранговых родителей на практике небесспорны, и уж точно - рискованны - А.П.). Без сомнения, что такие люди имели возможность выбора самых привлекательных женщин. В настоящее время вожди почти любого племени в мире легко получают более, чем одну жену. Действительно, изучение племён Аче, Aкa, Ацтеков, Инков, древних Египтян и многих других культур не оставляет сомнений в том, что без использования контрацепции мужская власть транслируется в большее количество потомков. И даже теперь, когда контрацепция разорвала эту связь, тем не менее, остаётся связь между статусом и интенсивностью и разнообразием половой жизни этого мужчины.
      Конечно, мужская конкурентоспособность имеет, как культурные, так и как генетические основания. Хотя мальчики природно более напористы и самоуверенны, чем девочки, у них есть инструменты образования небольших союзов. Опять же, эти предпосылки могут сами по себе находиться частично в генах. Родители могут быть врождённо склонны к формированию в своих детях оптимальных репродуктивных стратегий (строго говоря, стратегий, которые были бы оптимальны для репродукции в нашей среде эволюционной адаптации). Маргарет Мид однажды сделала такое наблюдение примитивных обществ, которое, думается, вполне применимо в какой-то мере к обществам людей вообще: "Маленькая девочка узнаёт, что она - женщина, и ей нужно просто ждать, что однажды стать матерью. Маленький мальчик узнаёт, что он - будущий мужчина, и чтобы добиться успеха в мужских делах и превратиться однажды в настоящего мужчину, ему нужно будет доказывать свою мужественность". Относительная сила этих сообщений может зависеть от того, сколько эволюционного смысла им придаётся в местном масштабе. Есть свидетельства, что в полигинийных обществах, где мужчины высокого статуса астрономически плодовиты, родители воспитывают конкурентоспособность своих сыновей с особым вниманием.
      Ничто из вышесказанного не означает, что мужчины обладают монополией на амбиции. Самкам приматов, как обезьянам, так и людям, статус может приносить различные выгоды, такие, как большее количество еды или привилегированный уход за детьми; соответственно, они стремятся к повышению статуса с тем или иным энтузиазмом. Самка шимпанзе обычно доминирует над неполовозрелыми самцами, и в случае вакуума в самцовой структуре власти, может даже достигать больших политических высот. Если в неволе в колонии шимпанзе не имеется взрослых самцов, самка может занять статус альфы и затем отстаивать его с большим умением при появлении конкурентов-самцов. А бонобо, другие наши кузены по эволюции, обнаруживают даже большее самочье властолюбие. В неволе, в нескольких маленьких колониях самки - несомненные лидеры. Даже на воле более грозные самки могут доминировать над непритязательными взрослыми самцами.
      Итак, когда мы наблюдаем иерархические поединки у шимпанзе, мы можем распространять увиденное (по крайней мере, частично) на самок. Мы сосредоточимся на самцовых поединках, потому что у самцов они выражены более ярко. Но психические силы, питающие эти сражения, если уж они есть у людей, вероятно, имеются у женщин точно так же, как и у мужчин, хотя в меньших дозах.
      Иерархии, как у шимпанзе, так и у человека, изощрённее куриных (в отличие от куриных, они в основном пирамидальны, а не линейны - А.П.). Положение в иерархии у приматов может изменяться день ото дня, и не только потому, что иерархии перестраиваются (что встречается), но потому, что господство может зависеть от контекста, в частности от того, какие приматы появляются вокруг. Дело тут в том, что шимпанзе и людям присуще нечто, отсутствующее у кур - взаимный альтруизм. Проживание в компании со взаимовыгодным альтруизмом означает наличие друзей. А друзья помогают друг другу в социальных конфликтах.
      Это может показаться самоочевидным - для чего же ещё нужны друзья? Но на деле этот вопрос заслуживает пристального внимания. Эволюционная смесь, которая произвела взаимный альтруизм и иерархию статусов, наблюдается чрезвычайно редко в летописи животной жизни.
      Катализатор этой смеси - тот факт, что раз иерархии существуют, то статус становится ресурсом. Если статус расширяет ваш доступ к еде или сексу, то есть смысл добиваться статуса абстрактно, подобно тому, что есть смысл зарабатывать деньги, хотя сами они несъедобны. Так что взаимовыгодный обмен, увеличивающий статус животных, не отличается от обмена едой: пока обмен выгоден, естественный отбор поощрит его при возможности. Действительно, пристально рассмотрев общества шимпанзе и людей, можно предположить, что с точки зрения естественного отбора, помощь в борьбе за статус - главная цель дружбы.
      Эволюционный сплав иерархии и взаимного альтруизма составляет значительную часть средней человеческой жизни. Многие, а может почти все, колебания нашего настроения, наших судьбоносных поступков, изменения наших взглядов о людях, учреждениях, даже идеи, управляются психическими механизмами, входящими в этот сплав. Он во многом формирует текстуру нашей каждодневной жизни.
      Он также сформировал многое из структуры нашего существования. Жизнь внутри и вне корпораций, внутри и вне национальных образований, внутри и вне университетов, это всё управляется теми же самыми психическими механизмами. И взаимный альтруизм, и иерархии статусов возникли в помощь выживанию индивидуальных генов, но, кроме этого, они вместе поддерживают весь мир.
      Вы можете видеть основу в ежедневной жизни шимпанзе. Посмотрите на структуру их общества, затем представьте себе, что они неимоверно поумнели, в памяти, хитрости, стратегическом планировании, языке, и сразу вы сможете представить зрелище зданий, наполненных хорошо одетыми шимпанзе: офисы, здания Капитолия, здания университетского городка, которые функционируют так же, как и сейчас, ни хуже, ни лучше.

Шимпанзе как политики

      У шимпанзе, как и у человека, статус зависит более чем от амбиций и грубой силы. Верно, что процесс восхождения альфы на вершину почти всегда влечёт битьё нижестоящих, по крайней мере, однажды. Новый альфа, после восхождения может выработать привычку укрощать своего предшественника и всех прочих субъектов; он пробегает по колонии, стуча по земле, строго глядя на ряды обезьян, которые кланяясь, подтверждают его превосходство. При этом он может хлопнуть одного или двух из них просто так, для порядку. Однако для достижения и удержания господства часто требуется стратегический здравый смысл.
      Наиболее известный пример статуса, достигнутого умом, любезно предоставил нам Майк, один из шимпанзе, изученных Джейн Гудалл в Африке. Майк, совсем не огромный самец, обнаружил, что если бежать к вышестоящим шимпанзе, громко двигая пустые канистры из-под керосина в их направлении, то можно заслужить их почтение. Гудалл пишет: "Иногда Майк исполнял этот номер до четырёх раз подряд, пока его конкуренты не приступили к груммингу его ещё раз, прежде чем он "заряжал" их. Когда он, в конечном счете, останавливался (часто точно там, где сидели другие самцы), они иногда возвращались и покорными жестами начинали вычёсывать Майка... Майк предпринял определённые усилия, чтобы использовать другие человеческие предметы и расширить свои демонстрации - стулья, столы, коробки, треноги, всё, что было доступно. Мы, в конечном счёте, сумели обеспечить его всеми такими вещами".
      Специфический гений Майка не особенно типичен, и не может быть полностью применим к эволюции человека. У шимпанзе обычным при достижении статуса использованием ума является не технологическое колдовство, но социальная сообразительность - манипуляция взаимно-альтруистической преданностью в пользу личных интересов - Макиавеллизм. Бессовестность, проще говоря.
      В конце концов, шимпанзе, как и люди, редко лидируют в одиночку. Сомнительно, чтобы альфа мог бы доминировать над группой обезьян, многие из которых - весьма честолюбивые молодые самцы, без источника регулярной поддержки. Поддержку может осуществлять, главным образом, единственный сильный субдоминант, который помогает альфе держать претендентов в узде, за что он получает покровительство типа доступа к овулирующим самкам. Также поддержка может исходить из близких отношений с доминирующей самкой; она пользуется защитой альфы и, возможно, в ответ получает повышенную заботу о ней и её детёнышах. Поддержка может иметь более сложные и широкие формы.
      Лучшей иллюстрацией подвижности власти у шимпанзе и сопутствующей этому эмоциональной и познавательной сложности шимпанзе является описанная приматологом Францем де Ваалом почти мыльная опера, отчёт о жизни среди шимпанзе, поселённых на двухакровом острове в зоопарке голландского города Арнхема. Некоторые находят книгу Ваала, под тем же названием - "Шимпанзе как политики", спорной. Они полагают, что он чрезмерно легко приписывает шимпанзе почти человеческий характер. Но невозможно отрицать, что эта книга уникальна в её поминутно детальном отчёте о жизни среди обезьян. Я перескажу рассказ так, как делает сам де Ваал, с сохранением его увлекательного антропоморфического тона; мы рассмотрим проблемы интерпретации позже.
      Ероен, ведущий персонаж в драме, хорошо понимал зыбкость власти. Борясь за позицию альфы, он полагался на преданность различных самок, особенно Мамы, высоковлиятельной обезьяны, занимавшей доминирующую нишу в женской иерархии на протяжении всего рассказа Ваала. Именно к самкам обращался за помощью Ероен, когда его статус оспаривал более молодой и сильный Луит.
      Напор Луита неуклонно нарастал. Сначала это было половое сношение с самкой вблизи овуляции, вопиюще произведённое на виду у ревнивого и стяжательного (как и все альфы) Ероена; затем последовал ряд агрессивных демонстраций и угроз, нацеленных на Ероена; и, наконец, произошло физическое нападение: Луит спустился на Ероена с дерева, ударил его и убежал. К такому обращению альфа-самцы не привыкли. Ероен закричал.
      Затем он перебежал к группе шимпанзе, главным образом самок, обнял каждую и, объединив этим свои стратегические связи, повёл их к Луиту. Ероен и компания загнали Луита в угол, он потерял самообладание и закатил истерику. Первое сражение он проиграл.
      Казалось, Ероен ощущал заранее, что этот вызов готовился. Отчеты Де Ваала показывали, что за несколько недель до первого откровенного вызова Луита Ероен потратил более чем удвоенное время на дружественные контакты со взрослыми самками. Политические деятели тоже часто целуют детей перед выборами.
      К сожалению, для бедного Ероена эта победа была мимолетной. Луит начал разрушать главную коалицию. В течение нескольких недель он наказал сторонников Ероена. Когда он видел самку, вычёсывающую Ероена, он приближался к паре, угрожал или фактически нападал на самку, иногда прыгая вверх-вниз рядом с ней. Но позже Луита можно было заметить за груммингом той же самой самки или играющим с её детьми, пока её не было с Ероеном. Самки получили сигнал.
      Возможно, если бы Ероен защищал своих союзников получше, он мог бы оставаться в статусе альфы. Но этот выход был рискован из-за союза между Луитом и молодым самцом по имени Никки. Никки сопровождал Луита, когда тот преследовал самок, иногда самостоятельно давая им крепкий шлепок. Их сотрудничество было естественным: Никки, только входящий во взрослую жизнь, боролся за установление господства над всеми самками - обряд инициации молодого самца шимпанзе - и его союз с Луитом упростил его задачу. Позже, после некоторых колебаний, Луит предоставил Никки дополнительный стимул в виде особых сексуальных привилегий.
      Изолировав Ероена, Луит смог уже восходить к рангу альфы. Восхождение прошло через несколько неизвестных враждебных столкновений, пока Ероен, наконец, не засвидетельствовал смирение и покорно приветствовал Луита.
      Луит показал себя мудрым и зрелым лидером. Под его управлением жизнь была спокойной и справедливой. Когда два шимпанзе дрались, он вставал между ними и спокойно своей властью прекращал столкновение, без запугивания или благоволения. И когда он принимал сторону одной воюющей стороны, это почти всегда была сторона проигравшая. Эту схему поведения - поддержку угнетённого - мы сейчас называем популизмом. К нему прибегал также и Ероен. Было видно, что популизм особенно впечатлял самок; будучи менее самцов озабоченными отстаиванием статуса, они как бы присуждали премию за социальную стабильность. Луит мог теперь рассчитывать на их поддержку.
      Долго ли, коротко ли, но популизма надолго не хватило. Луит продолжал сталкиваться, с одной стороны, со стойкой любовью Ероена к власти (и, возможно, с его некоторой вялой враждой, хотя после поражения Ероена оба демонстративно примирились и активно занимались взаимным груммингом); с другой стороны - с заметными амбициями Никки. Луит, должно быть, нашёл последнего большей угрозой, поскольку явно искал союза с Ероеном, тем самым вытесняя Никки из круга лидеров. Но Ероен, по-видимому, знающий его основное место в равновесии сил, подбодрил скромного союзника, и они заиграли друг против друга. Наконец, он переместил свой вес на сторону Никки, и в союзе с ним свалил Луита. Статус альфы получил Никки, но Ероен продолжил играть его карты настолько ловко, что в течение следующего года он, а не Никки, лидировал среди всех самцов в сексуальной активности. Де Ваал счёл Никки "номинальной альфой", а Ероена - властителем за троном.
      История имеет ужасный эпилог. После того, как книга Де Ваала была издана, Никки и Ероен были низложены. Но они продолжали стремиться к их общей цели - свергнуть Луита и восстановить совместный высший статус. Однажды ночью, в ходе жестокой борьбы, они смертельно ранили Луита (и в этом есть даже чуточку дарвинистской символики), оторвав его яички. Де Ваал мало сомневался, на ком из двух подозреваемых убийц лежит бОльшая вина. Он позже заметил, что "Никки, который моложе на десять лет, явно только заложник в играх Ероена". "Я боролся с этим моральным суждением, но сегодня я не могу не смотреть на Ероена, как на убийцу".

Каково оно - быть шимпанзе?

      Это история Арнхемских шимпанзе, рассказанная как будто про людей. Заслуживает ли Де Ваал осуждения за антропоморфизм? Как ни странно, даже жюри эволюционных психологов могло бы голосовать за осуждение, по крайней мере, по одному пункту обвинительного акта.
      Де Ваал подозревает, что как раз перед претензиями Луита на высший статус, когда Ероен начал проводить больше времени с самками, он "уже понял, что отношение Луита к нему изменилось, и он знал, что его положение стало угрожающим". Ероен, вероятно, "понял" изменение отношения, и этим можно хорошо объяснить его внезапный интерес к политически значимым самкам. Но должны ли мы, вслед за Де Ваалом, согласиться, что Ероен "знал", то есть сознательно ожидал надвигающийся вызов и рационалистически принял меры, чтобы парировать его? Разве не могла напористость роста Луита просто вызвать муки ненадёжности, которая тянула Ероена к более близкому контакту с его друзьями?
      Конечно, гены, поощряющие рациональный, пусть и неосознанный ответ на угрозу, могут жить припеваючи в ходе естественного отбора. Если младенец шимпанзе или человека, обнаружив животное пугающего вида отступает к матери, то это будет логичная реакция, но младенец, возможно, не ощутит логику. Точно так же, когда я предложил выше, что рецидивирующая болезнь Дарвина, возможно, периодически поддерживала его привязанность к Эмме, я не имел в виду, что он сознательно возвращался к её значимости ввиду своего слабого здоровья (хотя это и возможно). Угрозы самых различных видов возлелеивают нашу привязанность к людям, могущим помочь нам противостоять этим угрозам, - к семье и друзьям.
      Дело в том, что слишком лёгкое приписывание стратегических успехов сознательности шимпанзе может затенить основную тему эволюционной психологии - повседневное человеческое поведение (часто продукт подземных сил) - это силы, порождающие возможно рациональные поступки, но они не сознательно рациональны. Следовательно, де Ваал может создавать вводящую в заблуждение дихотомию, говоря о "перестройке политики" Ероена и Луита, "рациональных решениях и оппортунизме", а затем утверждает, что "в этой политике нет места симпатиям и антипатиям". Очень похоже, что политика может быть продуктом симпатий и антипатий; первичный двигатель политики - естественный отбор, он калибрует эти чувства, непосредственно проводящие его политику.
      С этим оглашённым приговором, наше жюри эволюционных психологов, вероятно, продолжило бы оправдывать де Ваала по другим пунктам антропоморфизма. Ибо часто он приписывает шимпанзе не человеческую расчётливость, но человеческие чувства. На ранней, неокончательной фазе противостояния Луита против Ероена, оба периодически боролись. А борьба (как у шимпанзе, так и у многих других приматов, включая нас), рано или поздно, как правило, заканчивается ритуалами примирения. Де Ваал обращает внимание, с какой неохотой каждый шимпанзе начинало восстановление отношений, и приписывает эти колебания "чувству чести".
      Он осторожно помещает ту фразу в кавычки, но они могут быть не нужны. В обществе шимпанзе, как и у людей, мирный эпилог может нести намеки подчинения; а подчинение в ходе борьбы за ранг влечёт реальные эволюционные издержки, поскольку может привести к вторичному или даже более низкому статусу. Так что врождённое отвращение к такому подчинению (по крайней мере, до какого-то предела) имеет эволюционный смысл. Говоря о нашем виде, мы называем такое отвращение чувством чести или гордости. Есть ли причины отвергать использование тех же самых терминов при разговоре о шимпанзе? Как отметил де Ваал, исходя из близкого родства наших двух видов, мы должны предполагать глубокую психическую общность. Хорошая экономная наука выдвигает единственную гипотезу, правдоподобно объясняющую два отдельных явления.
      Известно, что жёны, бывает, поговаривают про своих мужей: "Для него признать себя виноватым - всё равно, что застрелиться", или: "Он никогда первым не извинится", или: "Он ненавидит ситуации, когда им распоряжаются". Мужчины не желают признавать превосходство другого человеческого существа даже в таких обыденных вопросах, как муниципальная география. Видимо, в течение эволюции человека самцы, которые слишком легко искали примирения после борьбы, или как-то иначе без особой необходимости подчинялись другим, видели, что их статус снизился, а вместе с этим - их жизненная успешность. Возможно, самки поступали так же; женщины, как и мужчины, отказываются приносить извинения или признавать неправоту. Но насколько народной мудрости можно доверять, средняя женщина меньше упрямится, чем средний мужчина. И это не должно нас удивлять, поскольку жизненная успешность наших предков женского пола меньше зависела от степени упорства, чем таковая у предков мужского пола.
      Де Ваал также говорит об "уважении". Когда господство Луита стало, наконец, бесспорным, он игнорировал слабые знаки желания восстановить отношения от Ероена, пока он слышал некоторое "почтительное хрюканье" - однозначные признаки подчинения. Бета-шимпанзе может питать хорошие чувства к альфе, такие же, какие проигравший боксёр-профессионал чувствует к противнику, говоря, что теперь его "уважает". В моменты полного господства обезьяны, когда побежденный приседает в униженном подчинении, более подходящим словом может быть "страх".
      Джейн Гудалл, как и де Ваал, видела знаки "уважения" у знакомых ей обезьян, хотя использовала это слово несколько по-другому. Вспоминая обучение молодого шимпанзе Гоблина, подчинённого самцу-альфе Фигану, она пишет, что: "Гоблин был очень почтителен к своему "герою", ходил за ним везде, смотрел, что он делал, и часто вычёсывал его". Каждый, у кого в юности был образец для подражания, может представить себе чувства Гоблина. Фактически, слово "благоговение", видимо, лучше описывает ситуацию, чем "почтение".
      Длинный прыжок от поверхностных параллелей между нами и обезьянами к глубинам психологии приматов может выглядеть поспешным. И, возможно, так оно и есть; возможно, что странное подобие между шимпанзе и человеческой жизнью не основано на общем эволюционном происхождении или общей биохимии. Однако если мы не намерены объяснять такие явления, как уважение, почтение, страх, честь, упрямая гордость, презрение, надменность, амбиции и так далее, как механизмов, выработанных естественным отбором, для нашей жизни в иерархичном обществе, то как тогда мы должны объяснять их? Почему они найдены во всех культурах? Существует ли альтернативная (материалистическая - А.П.) теория? Если да, то объясняет ли она, почему гордость и амбиции у мужчин в среднем у выше, чем у женщин? Современный дарвинизм объясняет всё это, и довольно просто: естественный отбор в контексте иерархии статусов.

Смог - значит прав?

      Одно из проявлений приписываемого де Ваалу антропоморфизма одевает в плоть скелетное предположение, сделанное Робертом Триверсом в его статье 1971 года о взаимном альтруизме. Де Ваал полагает, что поведение шимпанзе может "управляться теми же самыми чувствами справедливости и давлением морали, что и у людей". Эта мысль была навеяна самкой шимпанзе по кличке Пуист, которая "поддержала Луита в преследовании Никки. Когда Никки позже начал угрожать Пуист, то она обратилась Луиту и протянула ему руку в поисках поддержки. Луит, однако, не сделал ничего, чтобы защитить её от нападений Никки. Пуист тут же повернулась к Луиту и, неистово лая, преследовала его по всему вольеру и даже била его". Не нужно большого воображения, чтобы увидеть в этой ярости пылкое негодование, с которым вы могли бы отчитывать друга, который покинул вас в беде.
      Триверс отметил, что глубинный источник всего этого - "чувство справедливости", взаимный альтруизм. Иерархию статусов привлекать не требуется. Де Ваал это называет двумя основными правилами поведения шимпанзе - "Добро за Добро" и "глаз за глаз, зуб за зуб" - суммарно сводимое к формуле "TIT FOR TAT", которые возникли без привязки к статусу. (см. главу 9 - А.П.).
      Однако эта борьба за социальный статус (с сопутствующими явлениями образования социальных союзов и коллективной вражды), придала этим глубоким философским интуициям существенную часть их веса. Человеческие коалиции, конкурирующие за статус, часто отличаются смутным ощущением морального права, ощущением, что другая коалиция заслуживает поражения. Тот факт, что наш вид эволюционировал в средах, как взаимного альтруизма, так и социальной иерархии, может лежать в основе не только личного недоброжелательства и репрессий, но также бунтов и мировых войн.
      То, что войны могут быть в этом смысле "естественными", конечно, не означает, что это хорошо, и это даже не означает, что они неизбежны. И почти то же самое можно сказать про социальную иерархию. То, что естественный отбор выработал у нашего вида социальное неравенство, конечно, не легализует его и делает это неравенство неизбежным лишь в очень ограниченном смысле. А именно, когда группы людей (особенно мужчины) проводят много времени вместе, то какой-то вид иерархии, возможно, неявный и завуалированный, появится вполне неизбежно. Знаем ли мы это или нет, но мы имеем склонность подсознательно ранжировать друг друга, и мы сигнализируем о нашем ранжировании знаками внимания, соглашения и уважения, на кого-то мы обращаем внимание, с кем-то мы соглашаемся, над чьми-то шутками мы смеёмся, чьй-то предложения мы принимаем (кого-то - "опускаем", например, сравнивая с "козлам" и тому подобными унизительными эталонам - А.П.). Но социальное неравенство в более широком смысле - резкие различия в богатстве и привилегиях в масштабах целой нации - совсем другой вопрос. Это - продукт правительственной политики или отсутствие сознательной политики (имеется в виду - если отношения в обществе не формировать целенаправленно, то сформируются отношения первобытного стада - А.П.).
      Конечно, общественная политика должна быть в своей основе согласована с природой человека. Если люди в основном эгоистичны (а это так) тогда призывать их упорно трудиться, зарабатывая не больше их непроизводительного соседа, значит просить невозможного. Но мы уже знаем это на практике - коммунизм потерпел неудачу. Мы также знаем, что слабое перераспределительное налогообложение не подавляет желание работать. Между этими двумя крайностями - большое меню политики. Каждый человек имеет цену, но цена - продукт простого старого человеческого эгоизма (не бог весть, какая новость), а не человеческой жажды статуса самого по себе (спорно, или по меньшей мере - двусмысленно - А.П.).
      Действительно, жажда статуса может фактически понизить затраты перераспределения. Люди стремятся сравнивать себя с близкими соседями на иерархической лестнице, и особенно с теми, кто выше них. В этом есть эволюционный смысл, как в технике восхождения по лестнице, но это не главное. Дело в том, что если правительство берет на тысячу долларов больше от каждого вашего соседа в среднем классе, то вы находитесь в той же самой позиции относительно ваших соседей, как и прежде. Так что, если вы будете держаться наравне с Джонсами, к уровню которых вы стремитесь, то ваши стимулы к работе не будут угнетены, что могло бы быть, если статус был бы калиброван в абсолютных денежно-кредитных единицах.
      Современный взгляд на социальную иерархию также наносит тяжёлый удар по одному из грубых философских оправданий неравенства. Я опять стараюсь подчеркнуть, что нет причин заимствовать наши ценности у естественного отбора, нет причины полагать "хорошим" то, что естественный отбор "счёл" целесообразным. Но некоторые люди именно так и полагают. Они утверждают, что иерархия - это способ природы сохранения сильной группы, так что неравенство может быть оправдано во имя общего блага. Нынешние иерархии выглядят так, как будто природа их изобретала совсем не для пользы группы, та древняя логика уже дважды треснула, что, впрочем, с древней логикой бывает часто.
      Венчает все (предполагаемые) антропоморфизмы в книге де Ваала её название, "Шимпанзе как политики". Политологи говорят, что политика - это процесс раздела ресурсов. Если это так, то шимпанзе демонстрируют, в представлении де Ваала, что происхождение человеческой политики далеко предшествует самому человечеству. Фактически, в работе с колонией в 50 шимпанзе Арнхема он видит не только политический процесс, но и "даже демократическую структуру". У альфа-самцов бывают неприятности, если они управляют без согласия управляемого.
      Например, Никки, в сравнении с Луитом, практиковал недостаточно общего общения в группе и никогда не бывал столь же популярным, как Луит или Ероен, когда те были у власти. Самки были особенно сдержаны в выражениях покорности, и когда Никки без необходимости применял насилие, они преследовали его всей массой. Однажды они загнали его на дерево всей колонией. Там он сидел один, окружённый и кричащий доминирующий самец, над которым доминируют. Возможно, это не было аналогом современной представительской демократии, но это не было также и чистой диктатурой. (Неизвестно, как долго Никки оставался бы на дереве; к счастью Мама, главный миротворец отряда, поднялась на дерево, поцеловала его и свела вниз. После чего он подобострастно просил прощения у всех).
      Вот полезное упражнение: наблюдая политического деятеля по телевизору, выключите звук. Заметьте жесты. Обратите внимание на использование однотипных жестов у политических деятелей во всём мире - это увещевание, негодование и так далее.
      Затем включите звук. Послушайте, что политический деятель говорит. Вот эффективная гарантия: он (или реже - она) говорит вещи, скорее всего, призывающие группу избирателей поддержать его в его борьбе за власть (или удержании её). Выгода управляемых (или некоторой критической доли управляемых) - вот рычаг, которым манипулируют человеческие политики; аналогично поступают политики-шимпанзе. И там, и там окончательная цель политика (знает ли он это, или нет) - статус. И в обоих случаях мы можем видеть некоторую гибкость в содержании поступков или слов политика, направленных на получение этого статуса и удержание его. Даже максимально бурное красноречие может упариться в удобную коалицию. Во включенном звуке вы подвели итоги нескольких миллионов лет эволюции.

Путь Зуни

      При всех наводящих на размышления параллелях между устремлениями обезьяны и человека, различия остаются большими. У людей статус часто не очень связан с физической властью. Верно то, что откровенное физическое господство часто является ключом к социальной иерархии мальчиков. Но картина статуса гораздо сложнее, особенно у взрослых; в некоторых культурах его явно политические аспекты были весьма второстепенны. Вот описание одного учёного о жизни среди Навахо: "Никому, активно стремящемуся к власти, не доверяют. Лидеры выделяются посредством примера и подражания. Если кто-то достигает успеха в выращивании зерна, ему подражают, и он до какой-то степени - лидер. Если кто-то знает много лечебных заклинаний, он уважается за его достижения, и его статус, как "заклинателя", значителен. Политиканство, лизоблюдство... не имеет места в традиционном обществе Навахо".
      Это не означает, что в Навахо не стремятся к власти; стремятся, только более тонко. Это также не означает, что статус отделён от цели - получения репродуктивного преимущества. Опытный производитель зерна и опытный врачеватель, вероятно, берут себе привлекательных партнёров. И легко предположить почему - оба они имеет должную сноровку в смысле обеспечения материальных ресурсов и показывают признаки интеллекта. Но эти два Навахо получают репродуктивное преимущество посредством не физического запугивания или какого-то иного манипулирования людьми; они просто нашли своё призвание и превзошли в нём других.
      Удивителен диапазон средств и способов достижения статуса в различных культурах и субкультурах. Создание бусинок, музыки, чтение проповедей, родовспоможение, создание лекарств, сочинение рассказов, сбор монет и скальпов. Психические же механизмы, управляющие этими разнообразными занятиями, в сущности одинаковы. Люди предназначены для оценки их социальной обстановки, определения того, что впечатляет людей, и выполнения этого; или обнаружив, что у людей в немилости, избегать этого. А что именно это "это" - не столь важно. Главное в том, что они могут преуспевать в "этом"; люди повсюду хотят ощущать чувство гордости, а не позора, внушать уважение, а не презрение.
      Эта склонность психического единства человечества скрываться за спиной поведенческого разнообразия есть причина принижения антропологами школы Боса влияния природы человека. Рут Бенедикт написала в 1934 году: "Мы должны принять все подтексты нашего человеческого наследования, один из наиболее важных из них - слабые возможности биологически переданного поведения, и огромную роль культурного процесса передачи традиции". Строго говоря, она была права. Как только вы заканчиваете стереотипные действия типа ходьбы, еды и кормления грудью, "поведение" перестаёт быть переданным биологически. Психические органы работают, но они обычно достаточно подвижны, чтобы, в зависимости от обстоятельств, произвести большое количество различных вариантов поведения.
      Легко заметить, что, например, психические машины стремления к статусу отклоняются от утверждения Бенедикт. Она изучила племя Зуни, которое подобно близживущим Навахо преуменьшают соперничество и откровенную политическую борьбу. Она написала: "Идеальный человек у Зуни - персона достоинства и любезности, который никогда не старается руководить... В любом конфликте, даже если правда на его стороне, имеет претензии к себе... Самая высокая похвала... Он хороший, вежливый человек". Обратите внимание на подтекст. Это "идеальный человек", и любой, приближающийся к идеалу, удостаивается "похвалы", а другой, морально падший, - отказывается иметь претензии к себе". Другими словами: Зуни присуждают статус тому, кто не жаждет статуса слишком горячо, и отказывают в статусе тому, кто его жаждет явно. Сила машин влечения к статусу у Зуни поддерживает их иерархии очень тонко. (Как мы видели, социальная инфраструктура взаимного альтруизма склонна во всех культурах поддерживать дружелюбие, а также великодушие и честность. Культура Зуни, возможно, использовала эту поддержку с необычной эффективностью, укрепляя естественную связь между приятностью и статусом).
      Вы можете рассматривать жизнь среди Зуни, как дань или власти культуры, или податливости психической адаптации. Возможно и то, и другое; но давайте обдумаем последнее: психические органы выглядят настолько гибкими, что они могут участвовать в настоящем восстании против их глубинной эволюционной логики. Хотя машины стремления к статусу долго возбуждали кулачные драки и напористое политиканство, их можно также использовать, чтобы подавить и то, и другое. Спокойствие и аскетизм могут быть источником статуса в монастыре. В некоторых стратах викторианской Англии почти нелепая элегантность и смирение могли способствовать зарабатыванию статуса (вполне, как у Зуни).
      Другими словами, то, что мы называем культурными "ценностями", - средство достижения социального успеха. Люди усваивают их, потому что другие люди восхищаются ими. Управляя социальной средой ребёнка, выборочно выказывая уважение и презрение, мы можем запрограммировать его ценности, словно бы он был робот. Для некоторых людей это мучительно. Да, это показывает, что невозможно угодить всем. В социобиологических дискуссиях 1970-х, главное возражение проистекало из опасения, что если социобиологи были правы, то люди не могут быть запрограммированы так, как обещал Скиннер и другие бихевиористы.
      Новая парадигма оставляет место и для бихевиоризма с его положительными и отрицательными подкреплениями. Безусловно, некоторые мотивы и эмоции, скажем, похоть и ревность, невозможно полностью стереть. Однако большое моральное разнообразие культур, то есть разнообразие допускаемых поведенческих реализаций, скажем, в той же похоти и ревности, предлагает много возможностей дрейфа в пространстве ценностей. Такова власть социального одобрения и неодобрения.
      Насколько глубоко могут быть сформированы сами образцы одобрения и неодобрения? Серьёзный вопрос! Или, другими словами, насколько гибко общество будет одобрять их?
      Здесь, без сомнения, имеются некоторые симпатичные устойчивые тенденции. Социальные активы, имевшие значение на протяжении всей эволюции, упрямо продолжают играть роль и сейчас. Крупные, сильные мужчины и красивые женщины могут всегда иметь фору в соперничестве за статус. Глупость вряд ли когда-либо вызывала массовое восхищение (хм... в истории есть примеры... - А.П.). Господство ресурсов, в нашем случае - денег, будет так или иначе сохранять привлекательность. Однако сопротивление этой привлекательности возможно. Существуют культуры и подкультуры, которые стремятся снизить акцент на материи и усилить акцент на духовности. И успех таких культур иногда впечатляет, хотя он и не тотален. Более того, нет причин полагать, что любая из них достигла пределов биологического потенциала.
      Даже наша собственная культура, несмотря на её материальные излишества, начинает казаться почти превосходной, если сравнивать её с некоторыми альтернативами. У Яномамо в Южной Америке, путь к статусу для молодого человека один - он должен убить как можно больше мужчин в соседних деревнях. При этом участие в похищении и групповом изнасиловании женщин той деревни добавляет бонусов. Если его жена попробует уйти к другому мужчине, он может без стеснения, к примеру, отрезать ей уши. Осмеливаясь объявлять их нравственно чуждыми, мы в действительности идём длинным путём.
      В последнее время в некоторых современных городах ценности как-то смещаются ближе к таковым Яномамо. Молодые мужчины, убивая, заслуживают уважение, по крайней мере, среди тех молодых людей, чьё мнение для них значимо. Это свидетельствует о том, что худшие черты природы человека всегда находятся вблизи поверхности, готовые всплыть, когда культурные ограничения ослабевают. Мы - не чистые листы, как некогда предполагали некоторые бихевиористы. Мы - организмы, и подавить некоторые из наших вопиющих склонностей бывает очень трудно, даже почти невозможно. И изначальная причина для столь невеликого оптимизма - презренная гибкость стремления к статусу. Мы будем предпринимать почти что угодно для завоевания уважения, включая весьма скотские действия.

Глава 13: Обман и самообман

Какие только гнусные дела не совершаются ради любви к славе, лишь только любовь к правде не заставит одного человека жестоко напасть на другого.
     Письмо к Дж.Д.Хукеру (1848)

      Широко известно пренебрежение естественного отбора идеалами правды, в частности, в мимикрии. Некоторые самки светлячков рода Photuris имитируют вспышку готовности к спариванию у самок рода Photinus и затем съедают привлечённых таким образом самцов рода Photinus. Некоторые орхидеи весьма напоминают самок ос, успешно привлекая тем самым самцов, которые невольно распространят их пыльцу. Некоторые неядовитые змеи приобрели окраску ядовитых и тем самым незаслуженно пользуются почтением к последним. Одна бабочка может изображать жуткое подобие головы змеи - она подделывает чешуйки и глаза, а при опасности - угрожающе грохочет. Короче говоря, организмы могут подавать себя как угодно, если это будет отвечать их генетическим интересам.
      Люди никак не являются исключением. В конце 1950-х - начале шестидесятых, социолог (не дарвинист) Ирвинг Гоффман наделал шуму своей книгой "Самопрезентация в повседневной жизни", в которой подчёркивались большие затраты времени, уделяемые всеми нами игре на ту или иную аудиторию, стремлению произвести эффект. Однако есть разница между нами и многими другими исполнителями в мире животных. Если самка Photuris вряд ли питает иллюзии насчёт своей принадлежности к Photinus, то у людей есть способы принятия играемой роли. Иногда Гоффман изумлялся, насколько человек может быть "искренне убеждён, что инсценируемое им ощущение действительности и есть реальная действительность".
      Современный дарвинизм добавляет к наблюдениям Гоффмана, помимо прочего, теорию о функции самообмана, по который мы обманываем самих себя, чтобы убедительнее обманывать других. Эта гипотеза была предложена в середине 1970-х Ричардом Александером и Робертом Триверсом. В своём предисловии к книге Ричарда Докинза "Эгоистичный Ген", Триверс отметил акцент Докинза на роли обмана в жизни животных и добавил (что впоследствии активно цитировалось), что если действительно "обман фундаментален для взаимодействия животных, то должен иметь место сильный отбор на определение обмана, что в свою очередь должно повышать степень самообмана, переводя некоторые факты и доводы в подсознание, дабы не выдать обмана тонкими признаками собственного знания осуществления обмана". Таким образом Триверс позволил себе заметить, что "общераспространённое представление, что естественный отбор одобряет нервные системы, всегда отображающие всё более и более точные образы мира - это очень наивный взгляд на эволюцию психики".
      Не должно быть удивительным, что изучение самообмана направляет нас в туманную область. "Осознание" - область с неточно очерченной и проницаемой границей. Истина или некоторые аспекты её могут втекать и вытекать из "осознания" или парить на периферии, являясь, тем не менее, неразличимыми. А то, что мы в состоянии осознавать полную неадекватность восприятия кем-то информации, уместной в некоторой ситуации (самообманывания этого кого-то) - это, в общем, другой вопрос. Имеется ли адекватная информация, где-нибудь в мозгу, но отключенная от сознания цензором, предназначенным специально для той цели? Или человек был изначально не в состоянии воспринять эту информацию? Если это так, то это выборочное восприятие (самообман) - само по себе результат определённого эволюционного "замысла"? Или это более общее отражения того факта, что мозг может удерживать лишь именно столько информации (а сознание - даже меньше)? Такие трудности анализа - одна из причин того, что наука, которую Триверс представлял себе два десятилетия назад, строго изучающая самообман, которой могла бы, наконец, удасться ясная картина подсознания, не появилась.
      Однако за прошедшие годы мировоззрение Докинза, Александера и Триверса имело тенденцию подтверждаться: точность нашего восприятия действительности, и в отношении других, и, иногда, самого себя, не находится на первых местах в списке приоритетов естественного отбора. Новая парадигма помогает нам нанести на карту ландшафт человеческого обмана и самообмана хотя бы с низким уровнем детализации.
      Мы уже исследовали одно царство обмана: секс. И мужчины, и женщины могут вводить в заблуждение друг друга, и даже, в процессе этого, самих себя, насчёт вероятной силы их преданности или их вероятной верности. Существуют два других больших царства, в которых и самопрезентация, и восприятие других имеют большие эволюционные последствия: взаимный альтруизм и социальная иерархия. Здесь, также как и с сексом, честность может быть главным промахом. Собственно говоря, взаимный альтруизм и социальная иерархия могут в совокупности быть основными сферами, где практикуется непорядочность у нашего вида; да и в животном мире изрядная часть непорядочности практикуется именно там. Мы - далеко не единственный нечестный вид, но мы, конечно, самые нечестные, хотя бы потому, что мы больше всего разговариваем.

Производим хорошее впечатление

      Люди не стремятся к статусу явно. Они не строят диаграмм их желательного подъема и не следуют ей столь же методично, сколь боевой генерал ведёт войну. Ладно, согласен, кто-то поступает именно так. Возможно, все мы иногда так поступаем. Но стремление к статусу встроено в психику глубже. Люди всех культур, понимают ли они это полностью или нет, хотят ошеломить окружающих людей, возвыситься в их глазах.
      Жажда одобрения появляется в жизни очень рано. У Дарвина есть чистые воспоминания о людях, впечатлившихся его навыками лазания по деревьям: "Моим предполагаемым поклонником был старый каменщик Питер Хейлс, и дерево на лужайке в Манутин Эш". Другая сторона этой медали - ранняя и продолжительная антипатия к презрению или насмешкам. Дарвин написал, что его старший сын в два с половиной года, стал "чрезвычайно чувствительным к насмешкам и настолько подозрительным, что часто полагал, что люди, которые смеялись и беседовали между собой, смеялись над ним". Сын Дарвина, возможно, ошибался в этом отношении, но это не главное. (Хотя интересно обратить внимание на многие психопатологии, в частности, паранойю, которые могут просто быть закоренелыми эволюционными тенденциями, поднявшими планку слишком высоко). Суть в том, что если он и ошибался, то он ошибался количественно, но не качественно. Для всех нас, с самого раннего возраста, избегание насмешек - нечто вроде небольшой навязчивой идеи. Вспомните замечание Дарвина о "жгучем чувстве позора, который большинство из нас чувствовало даже спустя много лет при воспоминании каких-то случайных нарушений пустяковых, но установленных правило этикета". Такие возбудимые механизмы предполагают большие ставки. В самом деле, в той мере, в какой высокое общественное уважение может повлечь большие генетические бонусы, в той же - очень низкое может быть генетически пагубно. В многочисленных сообществах приматов (не людей) и нередко в человеческих крайне непопулярные индивидуумы оттеснены на задворки общества и даже за его пределы, где выживание и воспроизводство становятся проблематичными. Поэтому снижение статуса на сколько-то ступеней лестницы влечёт издержки. Независимо от вашего положения в обществе, создание того или иного впечатления, которое способствует его повышению, часто оправдывает хлопоты по этому поводу (в эволюционных координатах), даже если эффект будет небольшим.
      Будет ли это впечатление адекватным, само по себе к делу не относится. Когда шимпанзе угрожает конкуренту или отвечает на чью-то угрозу, её волосы встают дыбом, отчего она кажется больше, чем в жизни. Остатки этого рефлекса можно заметить у людей, волосы которых тоже стоят дыбом, когда они испуганы. Но, как правило, люди самопреувеличиваются устно. Дарвин, в своих размышлениях о том, как в ходе эволюции внимание к мнению общества могло стать настолько сильным, отметил, что "самые жалкие дикари" демонстрируют такое внимание, "сохраняя трофеи их доблести", "привычкой к чрезмерному хвастовству".
      В викторианской Англии хвастовство не одобрялось, и Дарвин был виртуозом по части того, как этого не делать. Многие современные культуры одобряют такие вкусы, и в них "чрезмерное хвастовство" является просто этапом, через который проходят дети. Но каков следующий этап? Вся остальная жизнь, наполненная более взвешенным хвастовством. Дарвин этого не чурался. В своей автобиографии он отметил, что его книги "переведены на многие языки и выдержали несколько изданий за рубежом. Я слышал, что успех книги за границей - лучшее испытание её истинной ценности. Я не уверен, что это высказывание целиком заслуживает доверия, но с точки зрения этого стандарта, моё имя должно звучать несколько лет". Хорошо, если он действительно сомневался, что этот стандарт заслуживает доверия, тогда почему выставил себе оценку на его основе?
      По-видимому, объём вашего явного хвастовства зависит от возможных средств саморекламы в вашей социальной среде (он был, вероятно, калиброван обратной связью от людей, вас окружавших вначале). Но если вы не чувствуете даже небольшого побуждения распространять новости про ваши триумфы, даже тонко, и не чувствуете определённого нежелания говорить всем о ваших неудачах, то вы, очевидно, не функционируете как должно.
      Часто ли такая самореклама содержит обман? Не в грубейшем смысле. Сообщать неимоверную ложь о себе и верить ей было бы опасно. Ложь может быть раскрыта, и это вынуждает нас затрачивать время и энергию на запоминание того, что и кому мы сказали. Сэмюэль Батлер, викторианский эволюционист (тот самый, кто отметил, что курица это лишь средство, посредством которого одно яйцо создаёт другое яйцо), заметил, что "лучший лгун - тот, кто лжёт меньше всего и самым длинным путём". Действительно, существуют виды лжи, которые трудно подвергнуть сомнению, и в которых трудно разобраться, если они невелики. И это - как раз те виды лжи, которые следует ожидать от людей. У рыбаков пресловутое прочувствованное приукрашивание "вооот-такая сорвалась" стало основным источником юмора.
      Такое искажение может быть первоначально осознанным или, по крайней мере, полуосознанным. Но, начинаясь как бесспорное, это смутное понимание преувеличенности может стираться после нескольких пересказов. Когнитивные психологи показали, как детали истории, даже ложной, запечатлеваются в основной памяти в ходе повторений.
      Само собой разумеется, рыба сорвалась вовсе не по ошибке рыбака. Распределение ответственности и доверия в области, где объективная истина неуловима, представляет собой плодородное поле для самовозвеличивания. Склонность приписывать наши успехи нашему умению, а неудачи - случайности. Удача, враги, сатана - все эти объяснения демонстрировались в лабораториях, и так или иначе, очевидны. В играх, в которых случайность играет роль, мы склонны относить наши потери к невезению, приписывая наши победы уму.
      И мы не только говорим, мы верим этому. Дарвин был энтузиастом игры в трик-трак, и, не удивительно, он часто побеждал при игре против своих детей. Одна из его дочерей вспоминает, что "мы хранили список дуплетов, брошенных каждым, и я была убеждена, что он бросал лучше, чем я". Это убеждение знакомо всем неудачливым игрокам в трик-трак. Оно помогает нам сохранять веру в нашу компетентность и таким образом помогает нам убедить других в этом. Оно также обеспечивает устойчивый источник дохода для ловкачей трик-трака.
      Самовозвеличивание всегда происходит за счёт других. Говорить, что вы проиграли из-за невезения, - то же самое, что говорить, что вашему противнику просто повезло. Даже если не рассматривать игры и другие открыто конкурентные занятия, то сигнал вашего гудка должен заглушить другие гудки, поскольку статус - относительная вещь. Ваше приобретение - это потеря остальных.
      И наоборот, чья-то потеря - ваше приобретение. Из-за этого неосознанное стремление к статусу может стать отвратительным. В маленькой группе (скажем, в деревне охотников-собирателей) человек весьма заинтересован в преуменьшении репутаций других, особенно того же пола и близкого возраста, поскольку в этом слое существует естественная конкуренция. И снова лучший способ убедить людей в чём-то, включая недостатки их соседей, - верить тому, что вы говорите. Поэтому можно ожидать, что у иерархичного вида, владеющего речью, особи будут часто рекламировать свои подвиги и принижать подвиги других, и делать то и то с убеждением. Действительно, в лаборатории социальной психологии люди не только склонны приписывать успех навыку, а проигрыш - случайности, они склонны оценивать деятельность других диаметрально противоположно. Судьба - это то, что вынуждает вас терпеть неудачу, а других людей - преуспевать, способности действуют наоборот.
      Часто принижение других пребывает на чуть обнаружимом уровне и может даже исчезать, если эти другие - семья или друзья. Но следует ожидать, что оно достигнет большой величины, если два человека соперничают за что-то вроде конкретной женщины, конкретного мужчины, конкретного профессионального признания. Ричард Оуэн был обозревателем, жёстко раскритиковавшим "Происхождение видов". Он был выдающимся зоологом и палеонтологом. У него были собственные идеи насчёт изменений видов. После выхода его обзора Дарвин отметил, что "лондонцы говорят, что он обезумел от зависти, потому что о моей книге все говорили". Оуэн убедил сам себя (и, следовательно, других) что работа конкурента была хуже? Или Дарвин убедил сам себя (и, следовательно, других), что человеком, который угрожал его статусу, двигали эгоистичные мотивы? Вероятно как то, так другое, а возможно - и то, и то.
      Острая чувствительность, с которой люди обнаруживают недостатки своих конкурентов, - одно из чудес природы. Требуется Геркулесово усилие, чтобы управлять этой тенденцией сознательно, и усилие должно повторяться регулярно. Некоторые люди могут мобилизовать достаточно воли, чтобы не говорить о конкурентах как о никчёмных людях; они могут даже произносить нечто шаблонно-викторианское о "достойном противнике". Но обуздывать само восприятие - бесконечный, неосознанный, всеобъемлющий поиск признаков никчёмности - это верно работа для Буддистского монаха. Честность оценки просто вне досягаемости большинства смертных (насчёт большинства (most) позволю не согласиться. Всё зависит от рангового потенциала субъекта. Для личностей с низким ранговым потенциалом (коих отнюдь не меньшинство, и, кстати, Дарвин к ним как раз очень относился) типичным является как раз обратное - самокритика и самоуничижение; признать превосходство другого человека для такой личности совсем нетрудно, гораздо труднее убедить самого себя в собственной "кчёмности". И вовсе не нужно быть Буддистским монахом, чтобы обладать низким РП, с ним можно просто родиться или в детстве попасть в обстановку мощного унижения. - А.П.).
      Если самореклама пустила настолько глубокие корни в людях, то почему существуют самокритики? Один ответ - самоосуждение не влечёт издержек, когда все и так всё знают, и может даже принести некоторую выгоду; репутация скромности повышает эффективность тонкого хвастовства (пример - Дарвин). Другой ответ - генетическая программа для психического развития очень сложна и разворачивается в мире, полном неопределённости (нынешний мир весьма непохож на древнюю среду); и не нужно ожидать, что всякое человеческое поведение отвечает генетическим интересам. Третий ответ наиболее интересен: социальная иерархия посредством естественного отбора произвела некоторые иронические эффекты на человеческую психику. В какие-то времена обладание искренне низким мнением о себе самом и разделение этого мнения с другими, имело неплохой эволюционный смысл.
      Вспомним, что в целом происхождение статуса исходит из факта, что некоторые соседи-цыплята - собратья некоего цыплёнка, скажем так, слишком грозны, чтобы имело смысл бросать им вызов. Гены, строящие психические способности и сообщающие животному, какому из соседей стоит бросать вызов, а какому нет, процветают. Как именно психические способности передают это сообщение? Ну, уж конечно они не пишут маленькие субтитры "Вызови" или "Не вызывай" перед глазом. Скорее всего, сообщение передаётся через чувство; животные чувствуют или не чувствуют готовность сделать вызов. И животные в самом низу иерархии - животные, которых бьют все приходящие, - ощущают последнее сообщение хронически. Это можно называть низкой самооценкой.
      Можно сказать, что низкая самооценка возникла как способ примирить людей с подчинением статусу, когда такое примирение отвечает их генетическим интересам.
      Не следует ожидать, что люди будут скрывать низкую самооценку. Низкий статус может отвечать их генетическим интересам не только самим принятием низкого статуса, но и (по крайней мере, в некоторых обстоятельствах), выражать принятие его - вести себя покорно, чтобы они не были ошибочно восприняты как какая-то угроза и отношение к ним было бы соответственным.
      Совсем не обязательно обманывать самого себя насчёт низкой самооценки. Любое чувство, предназначенное для того, чтобы оградить людей от стремления к недостижимым целям, по идее должно (по крайней мере, огрублённо) отражать истинную действительность. Но не всегда. Если одна из целей низкой самооценки - удовлетворить людей с высоким статусом вашей почтительностью к ним, то его уровень, строго говоря, должен зависеть от того, сколько этой почтительности требуется для их удовлетворения; в присутствии кого-то очень властного вы можете испытывать свою более глубокую никчёмность (касательно, к примеру, вашего интеллекта), чем было бы гарантировано с точки зрения объективного стороннего наблюдателя. Антрополог Джон Хартунг в 1988 году обратил внимание на возможность самообманчивого снижения самооценки (он назвал это "обманом вниз") и предложил пример из несколько другой области. Он предположил, что женщины могут иногда ложно подчинить себя мужчинам. Если, скажем, семейный доход ощутимо зависит от мужа, имеющего высокую самооценку на работе, то женщина может невольно оказаться в "башне уверенности в себе" её мужа, обеспечивая его стандарт своей более низкой компетентностью".
      Посредством изобретательного эксперимента выяснено, насколько глубоко может быть захоронена в нас правда о нас самих. Когда люди слышат записанный голос, гальваническая реакция их кожи (GSR) повышается, больше всего она повышается, когда они слышат собственный голос. Удивительно, но когда людей спрашивают, их ли это голос, они в среднем ошибаются чаще, чем их GSR. Интригует схема ошибки. После понижения самооценки посредством "неудачи" в специально составленной задаче люди становятся склонными отрицать принадлежность голоса им, хотя их GSR показывает, что на некотором уровне они "знают" правду. После повышения самооценки, они начинают указывать на другие голоса, как на их собственный, хотя их GSR снова показывает, что где-то внутри есть правильная информация. Роберт Триверс, знакомясь с этим экспериментом, написал: "Это как будто мы раздуваем наше представление о себе... затем сжимаем его при неудаче, причём это в значительной степени неосознанный процесс".
      Восприятие себя плохим - факт, подходящий для иных вещей, чем посылка людям своекорыстных сигналов. Начнём с того, что существует упомянутая выше функция жгучего позора: пощёчина за социально грубые ошибки, способ воспрепятствовать повторению поступков, чреватых снижением статуса. Также, как подчеркнул эволюционный психиатр Рандолф Несс, настроение может эффективно фокусировать энергию. Люди всех статусов могут становиться апатичными и мрачными, когда их социальные, сексуальные или профессиональные перспективы тускнеют, а затем становиться оптимистичными и энергичными, когда такие перспективы открываются. Как будто они отдыхают перед большим состязанием. Но если такие перспективы не открываются, то апатия переходит в умеренную депрессию, а это состояние может подтолкнуть человека к плодотворному изменению курса - сменить карьеру, выбросить за борт неблагодарных друзей, отказаться от стремления к неуловимому потенциальному супругу.
      Дарвин являет собой хороший пример многообразной практичности плохих чувств. В июле 1857 года, за два года до публикации "Происхождения видов", он написал своему другу Джозефу Хукеру: " Я проделал некоторые вычисления насчёт изменчивости ..., говорил вчера с Лаббоком, он указал мне грубейшую принципиальную ошибку, а это означает, что 2 или 3 недели работы были впустую". И хотя Дарвин и без того был склонен к самоуничижению, но это повергло его в ощущение собственной никчёмности более сильное, чем обычно. Он написал: "Я самая несчастная, запутавшаяся, глупая собака во всей Англии и готов плакать от досады за мою слепоту и самонадеянность".
      Подсчитаем стороны, с которых эта мрачность состояния могла бы быть ценна. Первая - средство снижения самооценки. Дарвин перенес социальное унижение. Произошёл поединок лицом к лицу, в ходе которого его ему указали на путаницу там, где он предполагал себя экспертом. Возможно, некоторое долгосрочное снижение его самооценки было необходимо; возможно, ему нужно было снизить амбицию его учёности, чтобы он не был воспринят как угроза большими интеллектуальными звёздами Англии, которые могли бы затмить его так или иначе.
      Вторая - отрицательное подкрепление. Длительная боль этого инцидента, возможно, воспрепятствовала повторению Дарвином поступков (ошибочного анализа, в данном случае), могущих привести к унижению. Возможно, в другой раз он был бы осторожнее.
      И третья - сигнал к перемене курса. Если это уныние продолжалось, даже гранича с депрессией, оно могло бы изменить поведение Дарвина более радикально, направляя его энергию в совершенно новые каналы. "Этого достаточно, чтобы заставить меня разорвать весь мой M.S. и предаться отчаянию", - написал он в тот же день Лаббоку, благодаря его за коррекции и извиняясь за то, что он настолько "запутался". Насколько мы знаем, Дарвин не рвал рукопись. Но если бы он столкнулся с цепью препятствий такой силы, он мог бы вполне отказаться от проекта. И это было бы, вероятно, полезно для его долгосрочного социального статуса, если в его голове и в самом деле всё было бы настолько запутано, что ему не стоило бы писать внушительную книгу о происхождении видов.
      Эти три объяснения уныния Дарвина не исключают друг друга. Естественный отбор - бережливый и изобретательный процесс, многократно использующий существующие химикалии и чувства, которые те химикалии порождают. Это как раз причина того, что заявления об одной функции любого нейротрансмиттера (типа серотонина) или любого настроения (типа уныния) ненадёжны. Но по этой же причине дарвинистов не смущает, когда оказывается, что что-то вроде низкого (или высокого) мнения о себе имеет несколько одинаково вероятных целей. Они все могут быть настоящими.
      Где находится правда на шкале самооценки? Если один месяц после цепи профессиональных и социальных успехов вы заслуженно наполняетесь серотонином и чувствуете себя стабильно компетентными, приятными и привлекательными, а в следующем месяце после нескольких неудач и некоторого снижения серотонина вы чувствуете себя стабильно никчёмным, то вы не можете быть правы оба раза. Который раз вы были неправы? Является ли серотонин энзимом правды, или это дурманящий мозг наркотик?
      Возможно, что и ни то, ни другое. Когда вы ощущаете себя или очень хорошими или очень плохими, это, вероятно, означает, что какое-то важное свидетельство скрыто от непосредственного взора. Правда лежит где-то посередине.
      Возможно, что понятие "правда" лучше просто исключить из всего этого вообще. "Хороший" ли вы человек, "никчёмный" ли вы человек - вопрос, объективный смысл которого в лучшем случае неуловим. И даже к "правде", которую можно чётко определить, естественный отбор безразличен. Безусловно, если точное отображение истинной картины себя или других будет помогать распространению генов, то точность восприятия или взаимодействия может улучшаться. И часто будет именно так (когда, скажем, вам нужно запомнить, где лежит ваш запас еды, и данные сведения сообщить детям или близким родственникам). Но случаи, когда точность сообщения и генетические интересы пересекаются, являются лишь счастливым совпадением. Правда и честность никогда не одобрялись естественным отбором сами по себе. Естественный отбор не "предпочитает" ни честность, ни непорядочность. Они ему безразличны.

Крепкий, но чувствительный

      Взаимный альтруизм вносит собственный вклад в самооценку и, следовательно, в самообман. Понятно, что иерархический статус - награда за нашу кажущуюся компетентность, привлекательность, силу, презентабельность и т.д.; взаимный альтруизм вкладывает сюда хороший акцент на честность и справедливость. Этот акцент заставляет нас выглядеть достойными альтруистами. Он же побуждает людей хотеть вступать в отношения с нами. Раздуть нашу репутацию как приличного и щедрого человека никогда не мешает, и часто это помогает.
      Подчеркивал эволюционную важность моральной саморекламы, в частности, Ричард Александер. В книге "Биология моральных систем" он пишет, что "современное общество наполнено мифами" о нашем совершенстве - "что учёные - скромные и увлечённые искатели правды, что доктора посвящают свои жизни облегчению страданий, что преподаватели посвящают свои жизни ученикам, что все мы - в основном законопослушные, добрые, альтруистичные души, ставящие интересы общества выше собственных".
      Нет никакого смысла вовлекать самообман в процесс самовозвеличивания. Но есть мало сомнений в том, что так может происходить. Извилины подсознания, которые убеждают нас в нашем совершенстве, были обнаружены в лаборатории прежде, чем теория взаимного альтруизма их существование объяснила. В различных экспериментах людям говорили, чтобы они вели себя жестоко к кому-то, говорили подлости и даже наносили, как они думали, удары электротоком. Позже субъекты экспериментов были склонны принижать свою жертву, как бы убеждая себя, что она заслужила его плохое обращение, хотя они знали, что это не наказание за какой-то проступок, более того, зная об этом человеке только то, что можно узнать о нём в ходе краткого и помыкающего общения с ним в лабораторной обстановке. Но когда субъекты наносили "удары" кому-то, о ком было ранее сказано, что он может позже нанести ответный удар, то склонности принижать жертву не было. Похоже было на то, что психика действовала по простой программе: когда счёты сводятся, никакой особой рационализации не требуется, симметрия обмена - достаточная защита вашего поведения. Но если вы обманываете или угнетаете человека, который не обманывает и не угнетает вас, вам приходится придумывать причины, почему он этого заслужил (субъективное и не требующее рациональных доводов осознание его низкоранговости - часто совершенно достаточный повод для угнетения, не нуждающийся в "рационализации" - А.П.). В любом случае вы готовы к защите вашего поведения, если оно оспорено; в любом случае вы готовы с негодованием парировать любые утверждения о том, что вы - плохой человек, человек, не достойный доверия.
      Репертуар наших моральных оправданий обширен. Психологи нашли, что люди оправдывают свои отказы в помощи, по разному приуменьшая тяжёлое положение человека ("это не драка, это - ссора влюблённых"), свою ответственность за тяжёлое положение и собственные возможности помощи.
      Проверить, действительно ли люди верят таким оправданиям, трудно. Но знаменитая серия экспериментов показала (в самых различных контекстах) насколько невнимателен может быть рассудок к реальным мотивам, и насколько деловито он приступает к оправданиям подсознательно-мотивированных поступков.
      Эксперименты проводились на пациентах с рассечённым мозолистым телом (перемычкой, соединяющей правое и левое полушарие мозга), которое было рассечено для прекращения тяжёлых эпилептических приступов. Операция оказывает удивительно слабый эффект на повседневное поведение, но в искусственно созданных условиях порождает поразительные вещи. Если слово "орех" вспыхнет в левой половине поля зрения (которую обрабатывает правое полушарие), но не попадает на правую половину (которую обрабатывает левое полушарие), то пациент не сообщает ни о каком осознанном понимании сигнала; информация не поступает в левое полушарие, которое у большинства людей управляет речью и, скорее всего, доминирует над сознанием. Однако левая рука пациента (управляемая правым полушарием), если ей позволено рыться в коробке с предметами, вытащит орех. Пациент не сообщает о понимании этого факта, хотя он может видеть то, что берёт его левая рука.
      Когда пациенту приходит время объяснять его поведение, левый мозг переходит от мнимого неведения к неосознанной нечестности. Пример: команда идти гулять послана правому мозгу человека, и он подчиняется. Когда его спрашивают, куда он идёт, то его левый мозг, не посвящённый в реальную причину ходьбы, придумывает, что пошёл за газировкой, и говорит это с большой убеждённостью. Другой пример: изображение нагого тела вспыхивает, чтобы попасть в правый мозг женщины, которая в ответ издаёт смущённый смех. Когда её спрашивают, что там смешного, она дает ответ, который менее непристоен, чем правда.
      Майкл Газзанига, проводивший несколько таких экспериментов над пациентами с рассечённым мозолистым телом, сказал, что речь - это просто "пресс-секретарь" других частей психики, она оправдывает любые поступки, ими побуждаемые, убеждая мир в том, что актёр - разумный, рациональный, честный человек. Возможно, что и само царство сознания является в значительной степени таким пресс-секретарём, местом, где наши, подсознанием написанные пресс-релизы, наполняются убеждённостью, которая даёт им силу. Сознание прикрывает холодную и корыстную логику генов разнообразием невинных обликов. Эволюционный антрополог Джером Барков написал: "Можно доказать, что первичная эволюционная роль самоосознания - быть органом управления самоубеждением (скорее всего, ибо наша народная психология воспринимает это как нечто, принимающее решение)".
      Можно пойти дальше и предположить, что сама народная психология включена в наши гены. Другими словами, не только ощущение, что мы "сознательно" контролируем наше поведение есть иллюзия (что также подтверждено другими неврологическими экспериментами), но это преднамеренная иллюзия, предназначенная естественным отбором для придания убедительности нашим запросам. В течение столетий люди подходили к философским дебатам о свободе воли с неопределённым, но мощным убеждением, что свобода воли существует, мы (сознательные "мы") отвечаем за наше поведение. Это убеждение не выходит за рамки предложения, что этот нетривиальный участок интеллектуальной истории может быть приписан практически напрямую естественному отбору, что одна из наиболее священных философских позиций - по существу адаптация.

Сомнительная бухгалтерия

      Искажающий эффект взаимного альтруизма действует вне обычной веры в нашу собственную честность. Его можно заметить в наших искажённых системах "социальной бухгалтерии". Центральным феноменом взаимного альтруизма является контроль обменов - кому должны вы, кто должен вам и сколько должен. С генетической точки зрения, контролировать обе стороны этого гроссбуха с равным усердием было бы глупо. Если в итоге вы получаете слегка больше, чем даёте, то это даже лучше. Но если вы даёте больше, чем получаете, даже совсем немного, то раз за разом вы наращиваете свои потери.
      То, что люди лучше помнят то, что должны им, чем то, что должны они, - вряд ли яркая новость в стане поведенческих наук. Это известно так давно и настолько очевидно, что 150 лет назад послужило невысказанным базисом для небольшой шутки Дарвина, сказанной его сестре Каролин. В письме с "Бигля" он написал про человека, который "в одном из писем Лорду Байрону сказал, что он так изменился после болезни, что его старейшие кредиторы не узнали бы его". У самого Дарвина были некоторые долги в колледже, и один биограф писал, что он "чувствовал себя весьма скверно при мысли об этих долгах и упоминание его расточительности в будущем, кажется, сокращало их вполовину".
      Дарвин помнил долги интеллектуального вида тоже выборочно. В молодости он читал сочинения своего деда Эразма об эволюции. Они содержат высказывания, которые поразительно предвосхищали понятие полового отбора, варианта естественного отбора, сделавшего мужчин настолько боевыми: "Глубинная причина этого соперничества самцов в том, что только самый сильный и наиболее активный из них должен распространять вид, и это должно его улучшить". Тем не менее, когда Дарвин включил в третье издание "Происхождения" вступительный набросок интеллектуальных предшественников, он упомянул своего деда в сноске как предвестника Ламарка. В своей автобиографии Дарвин говорил о Зоономии Эразма довольно пренебрежительно, хотя эта книга, судя по вышеупомянутой цитате, возможно посеяла в голове Дарвина хорошие семена не только эволюционизма, но и теории естественного отбора. Это было безопасной ставкой. Обычно бдительная совесть Дарвина не позволила бы ему сознательно учинить такую короткую расправу своему собственному деду.
      Дарвин не был небрежен в предоставлении интеллектуальных кредитов вообще. Он был небрежен выборочно. Как написал один биограф, "хотя благородным Дарвин всегда был к тем, чьи эмпирические наблюдения он находил полезными, он был признателен только тем, чьи идеи повлияли на него". Полезная схема поведения. Дарвин расточал кредиты на счета исследователей незначительных деталей, принижая немногих предшественников, могущих быть даже отдалёнными соперниками за его корону; он таким образом поддержал многих молодых, растущих учёных, рискуя обидеть главным образом старых и умерших. В целом, довольно уместная формула высокого статуса. (Разумеется, сама формула - "не кредитуй людей, предвещавших твою теорию" - не прописана в генах. Однако туда вполне может быть встроена тенденция воздерживаться от дарения бонусов, повышающих статус людей, чей статус угрожает собственному).
      Эгоцентричный перекос баланса наблюдается везде, от мельчайших случаев до эпических событий. Войны рутинно отличаются глубоким и уверенным чувством обиды с обеих сторон и веской верой в вину врага. Ближайшие соседи, даже хорошие друзья, могут питать сопоставимую уверенность в своих отличающихся исторических записях. Этот факт может потеряться в некоторых слоях современного общества, где блеск сердечности охватывает повседневную жизнь. Но есть все резоны полагать, что на протяжении истории и предыстории взаимный альтруизм возбуждал повседневную напряжённость, неявную или явную торговлю. Бронислав Малиновский сделал наблюдение, насколько жители островов Trobriand выглядели поглощёнными дарением подарков и были "склонны хвастаться своими подарками, которыми они полностью удовлетворены, когда обсуждали их ценность и даже спорили, что они превосходят те, что они сами получают".
      Существовала ли когда-либо культура, в которой люди не были бы регулярно не согласны насчёт товара на рынке, насчёт жалования на работе, насчёт территориальных различий, насчёт того, чей ребёнок чьего обидел? Итоги этих споров могут иметь реальные последствия. Сами по себе они редко затрагивают вопросы жизни и смерти, (но, как правило, материальное благосостояние), однако в ходе человеческой эволюции маленький ломтик материального благосостояния мог временами быть границей между жизнью и смертью, между благосклонностью и неблагосклонностью кандидата в супруги, между тремя выжившими детьми и двумя. Так что есть причины подозревать наличие врождённых оснований для перекоса социальной бухгалтерии. Этот перекос выглядит универсальным и похожим на интуитивно естественный результат теории взаимного альтруизма.
      Однако если посмотреть на ситуацию не только своей интуицией, она становится менее понятной. В компьютере Аксельрода, ключ к успеху стратегии "ТО ЗА ТО" заключался в том, что она и не пыталась взять верх над соседями; она всегда соглашалась лишь на строго равный обмен. Существа, которым было трудно этим удовлетвориться - существа, которые пробовали "обманывать" и получать больше, чем они отдавали - постепенно вымирали. Если эволюция так наказывает жадин, почему люди выглядят подсознательно склонными давать немного меньше, чем получают?
      Для начала нужно уяснить, что получать больше, чем вы даёте - это ещё не вполне "обман". Жизнь в компьютере Акселрода была бинарной, реализующей набор из двух сущностей жизни: или вы сотрудничаете, или нет; либо вы честны, либо вы - мошенник. Реальная жизнь градуируется не столь грубо. Поскольку выгоды ненулевой суммы обильны, постольку слегка неравные обмены могут иметь смысл для обоих людей. Если вы оказываете сорок девять единиц пользы вашему другу и получаете взамен пятьдесят одну, то дружба, вероятно, всё ещё имеет ценность для вашего друга. На деле вы не "обманывали" его. Да, вы получили больше его, но не настолько больше, чтобы он предпочёл не иметь с вами дел.
      Так что в теории возможно быть немного более скаредным, чем ТО ЗА ТО, без реального обмана и таким образом без риска получить болезненное возмездие. Этот вид скаредности, закреплённый естественным отбором, мог бы нормально принимать форму теневой бухгалтерии - глубокое чувство справедливости, слегка предвзятое в свою пользу.
      Почему так важно, чтобы эта предвзятость была неосознанной? Ключ, возможно, находится в книге под названием "Стратегия конфликта", написанной экономистом и специалистом в теории игр Томасом Шеллингом. Глава под названием "Очерк о торге" не касается эволюции, но вполне может быть приложима к ней. В ней Шеллинг отметил иронию: в игре с ненулевой суммой "способность ограничить противника может зависеть от способности сдержать себя". Классический пример - игра с ненулевой суммой в "цыплёнка". Два автомобиля движутся навстречу друг другу. Водитель, который первым отвернёт, теряет игру, ну, и вместе с этим - некоторый статус среди товарищей. С другой стороны, если никто не отворачивает, теряют оба и гораздо больше. Что делать? Шеллинг предлагает выставить ваше рулевое колесо в окно так, чтобы его полностью видел другой водитель. После этого другому водителю не остаётся другого выхода, кроме как отвернуть, поскольку очевидно, что вы, безусловно, останетесь на этом курсе.
      Та же самая логика содержится в более обыденных ситуациях, например, покупке автомобиля. Существует диапазон цен, в пределах которого сделка имеет смысл и для покупателя и продавца. Однако в пределах этого диапазона интересы расходятся: покупатель предпочитает низший предел, продавец - высший. Путь к успеху, говорит Шеллинг, по существу тот же, что и в игре в цыплёнка: будьте первым, убедившим другую сторону в вашей твёрдости. Если дилер верит, что Вы уходите совсем, он сдастся. Но если дилер наносит превентивный удар и говорит: "Я абсолютно не могу согласиться на меньшее чем X", - и чувствуется, что его гордость не позволит ему позже проглотить эти слова, тогда он побеждает. Ключ, сказал Шеллинг, в том, чтобы делать "добровольную, но необратимую жертву свободе выбора" и быть первым, сделавшим это (по-русски это чаще называется выкручиванием рук, или в некоторых вариантах - постановкой перед фактом. Взаимным альтруизмом здесь не пахнет, но очень сильно воняет эгоистичной манипуляцией. Я бы в таких случаях советовал лучше идти на убытки, зато наказывать манипулятора, тем самым снижая распространённость практики манипуляций в будущем - А.П.).
      В нашем случае нужно исключить слово "добровольную". Базовая логика может быть отключена от сознания, чтобы заставить жертву казаться истинно "необратимой". Ну, может быть, не тогда, когда мы покупаем подержанный автомобиль. Автопродавцы, подобно спецам по теории игр, фактически думают о динамике торговли, сообразительные автопокупатели - тоже. Однако, повседневный торг - по помятым буферам автомобиля, по жалованью, по спорным территориям - часто начинается с состязания в крепкости фактической веры каждой из сторон. И такая вера, быстро достигаемая и чётко оформленная в горячее чувство нашей заслуженности, - кратчайший путь к нанесению превентивных ударов, рекомендованных Шеллингом. Интуитивная жёсткость наиболее убедительна.
      Однако загадки остаются. Чрезвычайная жёсткость может быть пагубна. По мере распространения генов "теневой бухгалтерии" в популяции, теневые бухгалтера всё чаще и чаще сталкивались бы друг с другом. Сделка, в которую с обеих сторон вступают абсолютно неуступчивые участники, просто не может состояться. Кроме того, в реальной жизни не всегда можно знать границы жёсткости, потому что часто трудно предвидеть, какие условия другая сторона примет. Автопокупатель не знает, сколько автомобиль стоит для дилера или сколько других покупателей у него есть. А в менее структурированных ситуациях обмена выгодой с кем-то эти вычисления даже туманнее, потому что многие вещи менее измеримы. Следовательно, как это было в ходе эволюции, трудно понять точно диапазон допусков сделки, которые отвечают интересам другой стороны. Если вы начинаете торг, неотвратимо настаивая на условиях вне этого диапазона, вам придётся уйти ни с чем.
      Идеальная стратегия, возможно, состоит в псевдожёсткости, в гибкой твёрдости. Вы начинаете диалог с решительного заявления о том, что вы заслуживаете. Однако вы всё же должны отступать, по крайней мере, до точки очевидной твёрдости другого человека. И какой вид доказательств может быть? Хм, очевидность... Если люди могут объяснить причины, лежащие в основе их убеждения, и причины выглядят реальными (и звучат искренне), то некоторое отступление будет уместным. Если они говорят о том, как много они сделали для вас в прошлом, и это правда, то вам нужно уступить этот пункт. Конечно, в той степени, в какой вы можете соотнести доказательства и убеждённость. И так далее.
      То, что мы только что описали, есть динамика человеческого спора. Люди спорят точно так же. (Фактически, это словесные средства доказательства). Они часто не обращают внимания на то, что они делают, и почему. Они просто находятся постоянно в контакте со всеми факторами, поддерживающими их положение и часто напоминающими обо всех свидетельствах против этого. Дарвин написал в своей автобиографии про привычку, названную им "золотым правилом": нужно немедленно записывать любое наблюдение, которое выглядит противоречащим его теориями, "ибо я заметил из опыта, что такие факты и мысли гораздо более склонны улетучиться из памяти, чем благоприятствующие им". Причина, по которой видотипичный стиль спора человека настолько лёгок, в том, что к тому времени, когда спорящие приступают, спор уже по сути закончен. Роберт Триверс написал о периодических спорах, которые можно назвать "пересмотром контракта", которые часто являются частью близких отношений, как то дружба или брак. Он отметил, что спор "может выглядеть разразившимся далее спонтанно, с минимальным или вообще никаким предварительным анализом, тем не менее, мчит вперёд, как будто целых два тома информации уже лежали подготовленными, ожидая лишь вспышки гнева, чтобы показать себя".
      Дело здесь в том, что человеческий мозг - в значительной степени механизм для побеждающих споров, механизм для убеждения других в том, что её владелец прав, и, таким образом, механизм для убеждения своего владельца - в том же самом. Мозг подобен хорошему адвокату - берётся защитить любой набор интересов и начинает убеждать мир в их моральной и логической ценности, независимо от того, имеет ли она фактически место. Как и адвокат, человеческий мозг хочет победы, а не правды, и, как у адвоката, эта победа чаще более отражает навык, чем для реальные достоинства (хочу напомнить читателю, что спор, в котором рождается победитель (не истина) называется софистическим; истина рождается в диалектическом споре. Готов согласиться с автором в том, что "по умолчанию" человеческие споры почти всегда софистичны - А.П.).
      Задолго до того, как Триверс написал об эгоистичном использовании самообмана, социологи собрали подтверждающие данные. В одном эксперименте людям с твёрдыми убеждениями по социальным проблемам были предъявлены четыре аргумента - два "за" и два "против". На для каждой стороны эти аргументы были двух видов: а) весьма правдоподобный и б) неправдоподобный до нелепости. Люди оказались склонны помнить правдоподобные аргументы "за" и неправдоподобные аргументы "против" - всё, что подтверждает правильность их убеждений и глупость альтернативы.
      Можно подумать, что, будучи рациональными существами, мы, в конечном счёте, станем с недоверием относиться к нашей странно долгой честности, если наша безошибочная ловкость сделает нас правыми в любой дискуссии по любому вопросу - о кредите, или деньгах, или манерах, или чём угодно ещё. Нет. Снова и снова - обсуждаем ли мы свою компетенцию, продвижение по службе, которое мы никак не получим, или какой автомобиль какого ударил - мы поражены слепоте людей, осмеливающихся предполагать, что нашему проступку нет оправдания.

Дружба и коллективная нечестность

      Во всей психологической литературе, предшествующей и поддерживающей современное эволюционное представление об обмане, из терминологии выделяется одно слово - Бенефистанс. Оно было предложено в 1980 году психологом Энтони Гринвальдом для описания склонности людей подавать себя как одновременно и полезными, и эффективными. Две составные части этого неологизма отражают качества, соответственно, взаимного альтруизма и высокого иерархического статуса.
      Это различие немного упрощено. В реальной жизни мандаты взаимного альтруизма и статуса - стремление казаться полезным и эффективным - могут сливаться. В одном эксперименте людей, которые входили в команду, спрашивали об их роли в ней. Они были склонны отвечать экспансивно, если им сначала говорили, что их усилия имели успех. Если же им говорили, что они терпели неудачу, то они отводили большую роль влиянию товарищей по команде. Это присвоение славы и делёж вины отвечает обоим видам эволюционных целей. Оно побуждает человека казаться выгодным, помогая другим в группе достигать успеха и, следовательно, обеспечивая в будущем ответные услуги; оно также побуждает этого человека казаться эффективным, заслуживая высокого статуса.
      Одно из наиболее известных триумфальных событий сторонников Дарвина произошло в 1860 году, когда Томас Хаксли, также известный как "бульдог Дарвина", победил епископа Сэмюэля Вилберфорса в дебатах по "Происхождению видов". Вилберфорс саркастически спросил, по какой ветви своего рода Хаксли произошёл от обезьяны, и Хаксли ответил, что предпочел бы иметь предком обезьяну, чем человека, "обладающего большими средствами и влиянием, но использующего эти способности и влияние на достижение примитивной цели привнесения насмешек в серьёзное научное обсуждение". По крайней мере, именно так Хаксли рассказал историю Дарвину, и именно благодаря этому сообщению Хаксли попал в исторические книги. Но близкий друг Дарвина Джозеф Хукер там также присутствовал, и он помнил события по-другому. Он сказал Дарвину, что Хаксли "не мог ни возвысить свой голос на таком большом собрании, ни владеть вниманием аудитории, и он не намекал на слабые позиции Сэма [Епископ Вилберфорс], не облекал вопрос в форму или способ, который увлекал аудиторию".
      Хукер далее сообщил, что, к счастью, он сам сразил Виблерфорса: "Я хлопал ему в промежутках между раундами аплодисментов", вышел и показал всем, "что он совсем не читал вашу книгу", и что он "был абсолютно невежественен" в биологии. Вилберфорс "не нашёл ни одного слова в ответ; и собрание было распущено, оставив вас хозяином положения после 4 часов сражения". После дебатов, сказал Хукер, "меня поздравили и отблагодарили наичернейшей мантией и белейшим шарфом в Оксфорде". Хаксли тем временем сообщил, что "(Дарвин) был самым популярным человеком в Оксфорде в течение тех четырёх часов и двадцати часов после". И Хаксли, и Хукер сообщали истории, которые послужат двум целям: поднимут их выше в глазах Дарвина и оставят его обязанным им.
      Взаимный альтруизм и статус пересекаются и по-другому. Если другой человек имеет высокий статус, то наша склонность выкачивать из других больше, чем получать, существенно слабеет. Если у нас есть друг, который, скажем так, довольно знаменит, то мы лелеем даже скудные его подарки, прощаем ему небольшие обиды и принимаем дополнительные меры к тому, чтобы не подвести его. В некотором смысле это коррекция эгоцентризма, для людей высокого статуса наша бухгалтерия честнее, чем для прочих. Но медаль имеет две стороны. Эти высокостатусные люди одновременно смотрят на нас менее почтительно, чем на прочих, поскольку наша половина бухгалтерской книги обесценена в большей степени, отражая нашу скромность.
      То есть мы оцениваем отношения по степени их ценности для нас. В минуту необходимости высокостатусный друг может держать в руках решающие рычаги влияния в нашу пользу, и это часто ему почти ничего не стоит. Как альфа-самец у обезьян может защитить союзника, просто посмотрев искоса на потенциального нападающего, так и высокопоставленный покровитель посредством двухминутного разговора по телефону может совсем иначе устроить мир для выскочки.
      Увиденные в этом свете социальная иерархия и взаимный альтруизм не только пересекаются, но и сливаются в единую размерность. Статус - это просто один из активов, которые люди выкладывают на стол переговоров. Или, если точнее, это актив, являющийся рычагом воздействия на другие активы; это означает, что за небольшую цену для себя человек может оказывать большие услуги другим.
      Статус сам может также быть одной из таких услуг. Когда мы просим друзей о помощи, мы часто просим их не только употребить свой статус, но и поднять наш статус по ходу дела. Среди шимпанзе Арнхема, взаимоподдержка статуса была временами проста; шимпанзе А помогает шимпанзе B отразить атаку претендента и поддерживает тем самым его статус, шимпанзе B позднее отплачивает своим покровительством. У людей поддержка статуса менее осязаема. Кроме баров, подростковых компаний и других местах тусовок высокого тестостерона, эта поддержка состоит из информации, а не мускулов, одалживая друга инструментами устной защиты, когда его интересы находятся под угрозой, и вообще, хорошие слова поддержки повышают его статус. Являются ли эти слова правдивыми - не имеет особого значения. Это слова, которые только друзья и предполагают говорить. Друзья участвуют во взаимном само приукрашивании. Быть настоящим другом - значит подтверждать неистинные вещи, которые ему дороги.
      Насколько глубоко в подсознании находится эта предвзятость в пользу интересов друга - вопрос для исследований, которые ещё не проводились. Абсолютно благостный ответ может быть признаком предательства, которое, как известно, в дружбе очень нередко. Однако глубина взаимной предвзятости может быть признаком и самой сильной, самой долгой дружбы; лучшие друзья - такие, какие видят друг друга наименее трезво. Сознательная это или подсознательная ложь, но эффект дружбы должен связать индивидуальные узлы корыстной нечестности и соединить их в сети коллективной нечестности. Себялюбие порождает общество взаимного восхищения.
      А вражда порождает два общества, питающие взаимное отвращение. Если ваш настоящий друг имеет настоящего врага, то предполагается, что вы воспримете этого врага как своего собственного; точно также вы поддерживаете статус вашего друга. Точно так же предполагается, что и друзья врага будут не любить не только вашего друга, но и вас. Это не жёсткая схема, но тенденция. Поддержание близкой дружбы с двумя открытыми врагами - положение, неловкость которого мы интуитивно чувствуем.
      Злорадный заговор между взаимным альтруизмом и иерархиями статуса опускается на уровень глубже. Ибо сама вражда - порождение заговорщиков. С одной стороны, вражда вырастает из конкуренции, взаимного и несовместимого стремления к статусу. С другой стороны - это изнанка взаимного альтруизма. Триверс отметил, хорошим взаимным альтруистом можно быть, лишь храня память о тех, кто принимает вашу помощь, но не возвращает, воздерживаясь от поддержки их в будущем или активно их наказывая.
      Опять же, вся эта вражда может не выражаться явно и материально (как у шимпанзе), но быть устной. Стандартная реакция на наших врагов или людей, поддерживающих их или отказавшихся нас поддержать, хотя мы поддержали их, состоит в убедительном высказывании плохих вещей о них. И опять же, лучший способ говорить такие вещи наиболее убедительно состоит в том, чтобы верить им. Верить, что человек некомпетентен и глуп или, ещё лучше, плох, нравственно неполноценен, таит опасность обществу. В книге "Выражение эмоций у человека и животных" Дарвин уловил нравственно наполненную природу вражды: "Мало какие индивидуумы... могут долго раздумывать о ненавидимом человеке, не чувствуя и не показывая признаков негодования или гнева".
      Собственные оценки людей Дарвином иногда имели привкус возмездия. Во время учёбы в Кембридже он встретил человека по имени Леонард Дженинс, хорошо воспитанного энтомолога, который, как и Дарвин, коллекционировал жуков. Казалось возможным, что, несмотря на естественную конкуренцию между ними, они могли стать друзьями и союзниками. Действительно, Дарвин сделал первый шаг к сближению, дав Дженинсу "много хороших насекомых", за что, как писал Дарвин, Дженинс выглядел "очень благодарным". Но когда настало время ответных услуг, Дженинс "отказался мне дать экземпляр жука-могильщика... Хотя у него было 7 или 8 экземпляров". Рассказывая эту новость своему кузену, Дарвин описал не только эгоизм Дженинса, но и его "слабые умственные способности". Через восемнадцать месяцев, он, тем не менее, счёл Дженинса "превосходным натуралистом". Этот пересмотр мнения может быть связан дарением Дженинсом Дарвину "великолепного экземпляря Diptera".
      Когда недовольство расползается по сети (так как дружба - форма коалиции, поддерживающей статус друг друга), то результат - обширные пространства самообмана и, потенциально, насилия. Вот фраза из "Нью-Йорк Таймс": "За прошедшую неделю обе стороны сочинили очень эмоциональные истории, объясняющие их роли, односторонние объяснения, предлагаемые с горячечной убеждённостью, хотя во многих отношениях они оказались непрочными, во всяком случае, при внимательном исследовании".
      Эта фраза относится к инциденту, в котором израильские солдаты стреляли в палестинских мирных жителей, и каждая сторона ясно видела, что инцидент начала другая сторона. Но фраза с тем же успехом может быть применима ко всем видам столкновений, больших и маленьких, сейчас и столетия назад. Одна эта фраза описывает значительную часть человеческой истории.
      Психические механизмы, питающие современные войны, - патриотический пыл, массовую уверенность в собственной добродетельности, заразительный гнев - часто прослеживались эволюционистами в вековечных конфликтах среди племён или групп. Безусловно, такие крупномасштабные акты агрессии бывали неоднократно в жизни нашего вида. И без сомнения воины часто получали эволюционные бонусы посредством насилия или похищения вражеских женщин. Однако, даже психология войны, действительно сформированная тотальными конфликтами, возможно, обладала вторичной важностью. Чувства вражды, обиды, справедливого негодования, как индивидуальные, так и коллективные, вероятно, имеют глубочайшие корни в древних конфликтах внутри групп людей и пралюдей. В особенности, в конфликтах между коалициями мужчин, борющихся за статус.

Групповые интересы

      Не любя врагов друг друга, друзьям не нужно просто взаимно покровительствовать. Часто это простая избыточность. Одним из самых сильных стимулов к началу и поддержанию дружбы является общий враг. (Два человека, играющие в игру "дилемма заключённого" (см. главу 9 - А.П.), будут играть более согласованно в присутствии кого-то, к кому они оба питают неприязнь).
      Это стратегическая выгода часто незаметна в современном обществе. Дружба может основываться не на общих врагах, а на общих интересах: хобби, общности вкусов в области кино или спорте. Сближение происходит на почве общности страстей самого невинного типа. Но эта реакция, возможно, возникла в контексте общности страстей, невинных существенно менее в контексте открытых политических разногласий о том, кто, скажем, должен вести племя, или как делить мясо. Другими словами, близость общих интересов, возможно, эволюционировала в способ цементировать плодотворные политические союзы и только позже стала применяться к малозначительным вопросам. Этим, думается, можно бы объяснять абсурдную серьезность, окружающую дискуссии по скорее тривиальным вопросам. С чего это на приятном званом обеде может внезапно воцариться неловкая атмосфера из-за разногласий о достоинствах фильмов Джона Хустона?
      Более того, "малозначительные вопросы" при близком рассмотрении часто оборачиваются реальными ставками. Возьмите для примера двух социологов, тяготеющих к дарвинизму. Интересы, их связывающие, "чисто интеллектуальные" - обаяние эволюционными корнями человеческого поведения. Но одновременно это и общий политический интерес. Обоих их утомило игнорирование или атаки научного истеблишмента, утомили догмы культурного детерминизма, утомила его упрямая распространённость во многих разделах антропологии и социологии. Оба учёных хотят издаваться в наиболее уважаемых журналах. Они хотят должностей в лучших университетах. Они хотят власти и статуса. Они хотят свергнуть господствующий порядок.
      Конечно, если они свергнут господствующий порядок и таким образом станут знамениты, и их книги станут бестселлерами, то за это не последует никакого эволюционного вознаграждения. Они не смогут конвертировать их статус в секс, а если и смогут, то они, скорее всего, будут использовать контрацепцию. Но в древней среде, в которой мы эволюционировали вплоть до последних нескольких сотен лет, статус конвертировался в эволюционную валюту более эффективно. Этот факт явно оказывает глубокое воздействие на фактуру интеллектуальной беседы, особенно среди мужчин.
      Мы исследуем пример такого эффекта в следующей главе в описании конкретного интеллектуального диспута, который сделал Дарвина знаменитым. Пока давайте просто обратим внимание на восторг Дарвина, когда в 1846 году он обнаружил общие научные интересы с Джозефом Хукером, который, спустя десятилетие с небольшим, объединился с Дарвином в научном сражении столетия и посвятил много энергии возвышению социального статуса Дарвина. "Какая хорошая вещь - общность вкусов", - написал Дарвин Хукеру: "Мне кажется, будто я знаю вас уже пятьдесят лет..."

Глава 14: Триумф Дарвина

Меня моя тема интересует глубочайшим образом; однако мне жаль, что я не могу уменьшить этот шум моей суетной славы, как прижизненной, так и посмертной; впрочем, не до крайней степени - всё же, насколько я себя знаю, я работал бы хотя и столь же упорно, но с меньшим удовольствием, если бы знал, что моя книга будет издана анонимно.
     Письмо к У.Д.Фоксу (1857)

      Дарвин - один из лучших наших подопытных экземпляров. Он великолепно реализовывал то, для чего людей предназначил естественный отбор: управление социальной информацией в личных интересах. Эта информация имела превалирующую важность для существования как людей, так и всех организмов; Дарвин придал ей новую форму так, что она радикально подняла его социальный статус. Когда он умер в 1882 году, его величие прославляли газеты во всём мире, а захоронен он был в Вестминстерском Аббатстве недалеко от могилы Исаака Ньютона. Это территория альфа-самцов.
      Прежде всего, он был хорошим парнем. Лондонская "Таймс" писала: "Великий, как он сам, широкий, как широта его интеллекта, он вызвал любовь многих его друзей, насколько красота его характера очаровывала всех, кто хотя бы мгновение общался с ним". Легендарное отсутствие претенциозности Дарвина сохранилось у него до самого конца - пока он мог на что-то влиять. Местный гробовщик вспоминал: "Я сделал для него такой гроб, какой он хотел, необработанный словно скамейка, без полировки, без ничего". Но когда внезапно было принято решение похоронить его в Вестминстерском Аббатстве, "мой гроб не потребовался, и они послали его назад. Другой гроб блестел так, что, глядя в него, можно было бриться".
      Это был основной и часто отмечаемый парадокс Чарльза Дарвина. Он стал мировой знаменитостью, но ему, тем не менее, казалось, что ему не хватает качеств, должных питать эпическое социальное восхождение. Как выразился один биограф, он выглядел, как "невзрачный субъект, выживший на костре вечности, обладая максимумом порядочности, которая обычно удерживает людей от борьбы с использованием зубов и когтей".
      Парадокс нельзя разрешить, просто отмечая, что Дарвин создал правильную теорию происхождения людей, ибо он не был единственным, кто сделал это. Альфред Рассел Уоллес (Alfred Russel Wallace) пришёл к естественному отбору независимо и начал распространять письменное описание его до того, как Дарвин опубликовал свой труд. Две версии этой теории были формально обнародованы в один день на том же самом форуме. Но сегодня Дарвин - это Дарвин, а Уоллес - просто звёздочка. Почему Дарвин победил?
      В десятой главе мы частично согласовали порядочность Дарвина с его известностью, отмечая, что он жил в обществе, в котором добропорядочность была типичной предпосылкой для преуспевания. Моральная репутация значила многое, и в основном это понятно.
      Но эта история сложнее. Пристальнее рассматривая длинный и извилистый путь Дарвина к славе, можно подвергнуть сомнению некоторые обычные оценки его, например, что у него было мало амбиций и ни кусочка бессовестности, что его преданность правде не была испорчена жаждой известности. При рассмотрении через новую парадигму Дарвин выглядит несколько менее святым и несколько более - самцом-приматом.

Социальное восхождение

      Дарвин рано продемонстрировал обычный компонент социального успеха - амбиции. Он конкурировал за статус и очень хотел признания, которое он мог обеспечить. "Я добился хорошего успеха в изучении водных жуков", - написал он кузену из Кембриджа. "Я думаю, что я победил Дженинса в Colymbetes". Когда собранные им насекомые были упомянуты в книге "Иллюстрации британских насекомых", он написал: "Вы увидите моё имя в последнем номере Стивенов. Я доволен этим уже хотя бы просто из-за злости на г-на Дженинса".
      Восприятие Дарвина как типичного молодого самца, склонного к борьбе, выглядит противоречащим стандартным оценкам. Джон Боулби описал Дарвина как "постоянно ворчащего от презрения к себе", "склонного принижать собственные достижения", "постоянно опасающегося критики, как от других, так и самого себя", "преувеличенно почтительного к авторитету и мнению других людей". На поведение альфа-самца это не похоже. Но вспомним, что в группах шимпанзе часто, а в человеческих обществах - почти всегда, социальный статус нельзя поднять в одиночку; обычным первым шагом восхождения является сколачивание коалиции с приматом более высокого ранга, для чего требуется демонстрация подчинённого положения. Один биограф описал якобы патологию Дарвина в терминах, наводящих на размышления: "Некоторое недоверие самому себе, определённое отсутствие уверенности, заставлявшие его подчеркивать эти недостатки особенно тогда, когда он имел дело с авторитетными личностями".
      В своей автобиографии Дарвин вспоминал про "жар гордости", который он чувствовал будучи подростком, когда услышал, что один выдающийся ученый после беседы с ним сказал: "Есть в этом молодом человеке нечто интересное". Дарвин сказал, что комплимент "должно быть, был в основном вызван его вниманием, я слушал с большим интересом всё, о чём он говорил, ибо я был невежественен, как свинья, в его рассуждениях об истории, политике и моральной философии". Здесь, как обычно, Дарвин прибедняется, но он вероятно прав в предложении, что само его смирение играло роль. Дарвин продолжал: "Похвала выдающегося человека хотя без сомнения способна возбудить тщеславие, но, я думаю, полезна для молодого человека, так как помогает ему держать правильный курс". Да, правильный. Вверх.
      Называть скромность Дарвина тактической - это не то же самое, что назвать её лицемерной. Способность людей почтительно воспринимать людей на вышестоящем ярусе социальной лестницы наиболее эффективна, когда они полностью её рабы и не ощущают её цель явно: мы чувствуем искреннее благоговение перед людьми до того, как, может быть, могли бы осознанно унижаться. Томас Карлил, один из современников Дарвина (и его знакомый), был, вероятно, прав, говоря, что преклонение перед героем - неотъемлемая часть человеческой природы. И это, вероятно, не совпадение, что герой научного судна обретает силы в возрасте, когда люди начинают своё социальное соревнование всерьёз. Как заметил один психиатр, "юность - время нового поиска идеалов..., подросток ищет модель, совершенный образец для подражания. Во многом этот период подобен моменту в младенчестве перед осознанием несовершенства родителей".
      Да, благоговение перед нашим образцом для подражания во многом подобно благоговением перед родителями в раннем детстве и, быть может, обусловлено той же самой нейрохимией. Но его роль не только в том, чтобы поощрить обучение подражанием; оно также помогает заключить неявный контракт между старшими и младшими партнерами в коалиции. Последние, обладая низким социальным статусом, который усложняет расчёты во взаимном альтруизме, будут компенсировать его своим почтением.
      Во время пребывания Дарвина в Кембридже он питал наибольшую почтительность к профессору преподобному Джону Стивенсу Хенслоу. Дарвин услышал от своего старшего брата, что Хенслоу был "человеком, знающим все науки, и я был этим подготовлен для почитания его". После знаменательного знакомства Дарвин сообщил, что "он - наиболее совершенный человек из тех, с кем я когда-либо встречался".
      Дарвин стал известен в Кембридже как "человек, который гуляет с Хенслоу". Их отношения не отличались от отношений миллионов людей в истории нашего вида. Дарвину были полезны советы и пример Хенслоу, его социальные связи; он отплачивал ему, помимо прочего, содействием, приходя на лекции Хенслоу пораньше, чтобы помочь установить оборудование. Можно вспомнить, как описывала Джейн Гудолл социальный подъём Гоблина (глава 12 - А.П.): он был "почтителен" к своему наставнику Фигану, ходил за ним везде, смотрел, что он делал, и часто ухаживал за ним".
      Добившись признания Фигана и набравшись его мудрости, Гоблин, будучи зависимым от него, сместил его с поста альфы. Но Гоблин, возможно, питал к нему почтительность до момента, пока его положение не укрепилось в должной степени. Так и мы: наша оценка ценности человека - его профессиональный вес, его моральные качества - так или иначе частично отражает его место, которое он занимает в нашем социальном мире в то время. Мы выборочно слепы к тем качествам, которые нам бы не хотелось признавать.
      Поклонение Дарвином перед Хенслоу - не самый показательный пример такой слепоты, поскольку Хенслоу восхищал очень многих. Другое дело - капитан "Бигля" Роберт Фицрой. Когда Дарвин встретился с Фицроем на интервью, где решалось, поплывёт ли Дарвин на "Бигле", ситуация была проще: вот человек высокого статуса, чьё одобрение могло бы в конечном счёте заметно поднять собственный статус Дарвина. Не удивительно, что Дарвин выглядит подготовленным для "почтительности" к Фицрою.
      После встречи Дарвин написал своей сестре Сюзен: "Бесполезно хвалить его так, как мне хотелось бы, ибо ты мне не поверишь...". Он написал в своём дневнике, что Фицрой был "столь же совершенен, сколь природа может создавать совершенство". Хенслоу (который стоял на ступеньке той лестницы, которая привела Дарвина на "Бигль") он написал, что " в капитане Фицрое всё восхитительно...".
      Годы спустя, Дарвин опишет Фицроя как человека, "имеющего законченную способность смотреть на всех и вся в извращенной манере". Но тогда, спустя годы, он мог позволить себе это. Сейчас же не было времени, чтобы рассмотреть недостатки Фицроя или исследовать изнанку цивилизованного фасада, обычно воздвигаемого на первых встречах. Сейчас же было время для уважения и дружелюбия, и они привели к успеху. Вечером Дарвин писал свои письма, а Фицрой писал военно-морскому офицеру: "Мне весьма нравится всё, что я вижу и слышу о нем", - прося утвердить Дарвина натуралистом судна. В одном из более спокойных пассажей в его письме к Сюзен Дарвин написал: " Я надеюсь, что сужу разумно, не предвзято о капитане Фице". На деле происходило и то, и то - он рационально преследовал личные долгосрочные интересы посредством краткосрочной предвзятости.
      Ближе к концу плавания "Бигля" произошло событие, давшее возможность Дарвину ощутить самый сильный в его молодости вкус профессионального признания. Он был, вероятнее всего, на Острове Вознесения, когда получил письмо от Сюзен, описывающей интерес, вызванный его научными наблюдениями, которые читались перед Лондонским Геологическим Обществом. Наиболее значимо было мнение Адама Седжвика, выдающегося геолога Кембриджа, который сказал, что когда-нибудь Дарвин "обретёт громкое имя среди натуралистов Европы". Пока ещё точно не ясно, какие нейротрансмиттеры выделяются при новостях о подъеме статуса (одним из кандидатов, как мы видели, является серотонин), но Дарвин описал их эффект однозначно: "Прочтя это письмо, я карабкался по горам острова Вознесения огромными прыжками и оглашал вулканические скалы громким стуком моего геологического молотка"!
      В ответ Дарвин заверил Сюзен, что теперь его жизненным кредо будет: "Человек, посмевший потратить впустую один час времени, живёт бесцельно".
      Повышение статуса может приводить к переоценке социального созвездия. Относительное расположение звёзд изменилось. Люди, которые обычно были в центре, теперь сместились на периферию; центр теперь нужно перемещать к более ярким светилам, которые когда-то казались недосягаемыми. Дарвин не относился к людям, проделывающим этот маневр грубо, он никогда не забывал маленьких людей. Однако во время его плавания на "Бигле" появились намёки на изменение его социального исчисления. Его старший кузен, Уильям Фокс, познакомил его с энтомологией (и Хенслоу); в Кембридже Дарвин с большой пользой обменивался с ними знаниями о насекомых и экземплярами коллекций. В ходе их переписки, при запросе советов и информации от Фокса, Дарвин принял свою привычную позу "униженного подчинения". Он написал: "Я не должен был посылать это позорно глупое письмо, но я очень хочу получить несколько крошек информации о вас и о насекомых". Он иногда напоминал Фоксу: "Я так долго и тщетно надеялся получить письмо от моего старого мастера" и велел ему "помнить, что я - ваш ученик...".
      Шестью годами позже, когда исследования Дарвина на борту "Бигля" обозначили повышение его высоты, Фокс остро почувствовал новую асимметрию в их дружбе. Внезапно именно он стал извиняться за "унылость" его письма, именно он теперь подчеркивает, что "вы весь день не выходите из моих мыслей", именно он просит почты. "Я так давно не видел вашего почерка, что не могу выразить вам удовольствие видеть его. Я чувствую, однако, что ваше время дорого, а моё ничего не стоит, и в этом большая разница". Это смещение баланса привязанности - нормальная особенность дружбы в моменты резких изменений статуса, так как контракт взаимного альтруизма в этот момент тихо перезаключается. Такие пересмотры, возможно, случались реже в наследственной среде, где (судя по обществам охотников-собирателей) иерархии статусов у взрослых были менее текучи, чем теперь.

Любящий Ловелл

      Во время плавания наставник Дарвина Хенслоу оставался его главным связным с Британской наукой. Геологические сообщения, которые произвели такое впечатление на Седжвика, были извлечениями из писем Дарвина к Хенслоу, которые он счёл себя обязанным предать гласности. Именно к Хенслоу Дарвин написал ближе к концу рейса, прося его подготовить почву для его членства в Геологическом Обществе. И письма Дарвина неизменно не оставляли сомнений в его лояльности: "мой Президент и Мастер". Когда "Бигль" пришвартовался, Дарвин прибыл в Шрусбери и написал: "Мой дорогой Хенслоу, я бесконечно долго не видел вас; вы были для меня лучшим другом, какие когда-либо бывают на свете".
      Но дни Хенслоу, как главного наставника, были сочтены. На борту "Бигля" Дарвин прочёл (по совету Хенслоу) "Принципы геологии", написанные Чарльзом Ловеллом (Lyell). Там Ловелл защищал очень дискуссионную теорию, выдвинутую ранее Джеймсом Хаттоном, о том, что геологические формации - главным образом продукт постепенной, длительной эрозии и разрушения, в противоположность катастрофическим событиям, типа наводнений. (Катастрофическая версия естествознания завоевала расположение духовенства, так как она неявно предполагала божественные вмешательства). Работая на "Бигле", Дарвин нашёл свидетельства, что, например, побережье Чили незначительно поднялось с 1822 года, что явно поддерживало представления градуалистов (сторонников постепенности), и он скоро стал называть себя "усердным учеником" Ловелла.
      Джон Боулби не находит ничего удивительного в том, что Ловелл стал главным адвокатом Дарвина и образцом для подражания, "их сотрудничество в защите общих геологических принципов послужило основанием, которого недоставало в отношениях Дарвина с Хенслоу". Как мы видели, наличие общих интересов часто является мотором дружбы, очевидно по эволюционным причинам. Раз уж Дарвин подтвердил взгляды Ловелла на геологию, оба мужских статуса будут теперь повышаться или падать в единой судьбе.
      Однако взаимно альтруистическая связь между Ловеллом и Дарвином была обусловлена больше, чем простой "общностью интересов". Каждый из них выложил свои собственные активы на стол. Дарвин принес горы новых доказательств тех взглядов, с которыми была неразрывно связана репутация Ловелла. Ловелл, помимо обеспечения прочной теоретической опоры, на которой Дарвин мог строить свои исследования, выложил руководство и социальное покровительство, чем наставники и полезны. Через несколько недель после возвращения "Бигля" Ловелл пригласил Дарвин на обед, мудро рекомендуя ему не терять времени, и уверил его, что как только появится вакансия в элитном Атанеум-клубе, он сможет заполнить её. Ловелл сказал своему коллеге, что Дарвин будет "великолепно дополнять моё общество геологов...".
      Хотя Дарвин мог время от времени бывать бесстрастным и циничным исследователем человеческих мотиваций, он выглядел глухим к прагматической стороне интересов Ловелла. "Среди больших научных мужей, никто не был столь дружелюбен и добр, как Ловелл", - написал он Фоксу через месяц после своего возвращения: "Вы не можете себе представить, как добродушно он принял участие во всех мои планах". Какой хороший человек!
      Ещё раз напомню, что корыстному поведению не нужны сознательные вычисления. В 1950-х социальные психологи показали, что нам склонны нравиться люди, если чувствуем, что можем на них влиять. И эта склонность тем сильнее, чем выше их статус. Не требуется сознательно думать, что "если я могу влиять на него, у меня будет полный дом добра, так что я должен лелеять эту дружбу", или: "Его согласие будет особенно полезно, если у него высокий статус". Еще раз - естественный отбор уже сделал эти "размышления".
      Конечно, люди могут суммировать такие "размышления" с рассуждениями уже сознательными. Конечно, должно было быть определённое понимание, как Ловеллом, так и Дарвином полезности друг друга. Но в то же время они, конечно, ощущали подоснову крепкого и искреннего дружелюбия. Вероятно, так оно и было, ибо Дарвин написал Ловеллу, что "мне доставляет величайшее удовольствие писать или говорить о геологии в вами". И Дарвин был без сомнения искренне очарован "добродушнейшим стилем", в котором Ловелл давал ему указания, и "почти без вопросов".
      Дарвин был, вероятно, столь же искренен и несколькими десятилетиями позже, когда он жаловался, что Ловелл "обожал общество, особенно выдающихся и высокопоставленных людей; и это его преувеличенное внимание к положению человека в мире казалось мне его главным недостатком". Но это было уже после того, как Дарвин, будучи всемирно известным, обрёл некоторые (скажем так) перспективы. До этого Дарвин был слишком ослеплён собственным положением Ловелла в мире, чтобы обращать много внимания на его недостатки.

Снова о промедлении Дарвина

      Мы видели, как Дарвин провёл эти два десятилетия после своего возвращения в Англию: открытие естественного отбора и затем выполнение ряда дополняющих работ, полностью раскрывающих его. Мы также рассмотрели несколько теорий насчёт этой задержки. Эволюционный подход к промедлению Дарвина, в действительности, не альтернатива существующим теориям, но, скорее, фон для них. Начнём с того, что в эволюционной психологии вырисовываются две силы, терзавшие Дарвина: одна влекла его к публикации, другая отвращала.
      Первая - врождённая любовь к признанию, любовь, которая Дарвину не была чужда. Один из путей к признанию - авторство революционной теории.
      Но что, если теория будет ошибочно революционна? Что, если её резко отклонят, отклонят, как угрозу самому устройству общества? В таком случае (а в таких случаях Дарвин обычно останавливался) наша эволюционная история повлияет против публикации. Во все века громкая поддержка сильно непопулярных взглядов, особенно, когда они антагонистичны власть имущим, вряд ли влекла генетическое вознаграждение.
      Склонность человека высказывать другим людям разные приятности была ясна намного раньше объяснения его эволюционного базиса. В известном эксперименте 1950-х годов удивительно много людей желало выражать неправильные мнения, однозначно неправильные, об относительной длине двух линий, если они находились в одной комнате с другими людьми, их выражавшими. Психологи также обнаружили несколько десятилетий назад, что они могут усиливать или ослаблять склонность человека предлагать мнения, настраивая степень согласия слушателя. Другой эксперимент пятидесятых показал, что воспоминания человека варьируют сообразно аудитории, с которой ему нужно поделиться ими: покажите ему список "за" и "против" прибавки жалования преподавателям, и тот, что хочет произвести длительное впечатление, будет решать в зависимости от того, предназначено ли это мнение преподавателям или налогоплательщикам. Авторы этого эксперимента написали, что, "вероятно, умственная деятельность человека оперирует (полностью или частично) предполагаемой связью со зрителям, предполагаемыми или реальными, и эта связь может оказывать значительный эффект на то, что человек помнит и во что он верит в некий момент времени..." И это согласуется с эволюционным взглядом на человеческую психику. Речь, развившаяся как способ манипуляции людьми в собственных интересах (в ваших интересах, в этом случае, быть популярным у аудитории, которая придерживается устойчивого мнения), познание, источник речи, извращается ради согласия.
      В свете сказанного выше вопрос о задержке Дарвина становится менее удивительным. Знаменитая склонность Дарвина к самосомнениям, если маячат перспективы несогласия (особенно, как уже сказано, несогласия авторитетных фигур), лежит в глубине человеческой природы; возможно, величина её необычна, но, как таковая, она не удивительна. Ничего необычного в том, что он предпочёл потратить много лет, изучая моллюсков, чем обнародовать теорию, широко полагавшуюся еретической, еретической в том смысле, который трудно уловить сегодня, ибо сейчас слово "ересь" почти всегда употребляется иронично. Также ничего необычного в том, что Дарвин, в течение многих лет вынашивающий "Происхождение", часто чувствовал беспокойство и даже мягкую депрессию; естественный отбор "хочет", чтобы мы чувствовали себя неловко при обдумывании действий, предвещающих весомую потерю общественного уважения.
      Что в некотором смысле удивительно, так это то, что Дарвин был непоколебим в своей вере в эволюцию, учитывая всеобъемлющую враждебность к идее. Преподобный Адам Седжвик, геолог Кембриджа, похвала которого так взволновала Дарвина на Острове Вознесения, нападал на "Рудименты" - брошюру 1844 года эволюциониста Роберта Чамберса. Обзор Седжвика книги Чамберса был искренен в выражениях: "Мир не может вынести переворота вверх тормашками, и мы готовы вести непримиримую войну с любым нарушением наших благопристойных принципов и социальных манер". Ободряющего мало...
      Что Дарвину было делать? Стандартный взгляд состоит в том, что он колебался как лабораторная крыса, глядящая на пищу, взятие которой повлечёт удар. Но есть также менее распространённый взгляд: в ходе его знаменитого "объезда" с моллюсками (на случай, если издание его теории эволюции будет неудачным), он был занят прокладыванием пути для её возможного приёма. Видятся три аспекта этой стратегии.
      Прежде всего, Дарвин укрепил свои аргументы. Будучи погруженным в изучение моллюсков, он продолжал собирать свидетельства для своей теории, в частности, опрашивая по почте продвинутых экспертов по флоре и фауне. Одна из причин успеха "Происхождения" состояла в тщательной подготовке Дарвином к наиболее вероятной реакции критики. За два года до публикации книги он справедливо написал: "Я думаю, что готовлюсь так, как готовился бы почти каждый, предвидящий серьёзные трудности своей доктрины".
      Эта тщательность была следствием самосомнений, легендарной скромности Дарвина и серьезного опасения критики. Франк Сулловей, изучая как Фрейда, так и Дарвина, выработал своё мнение, сравнивая этих двух людей: "Оба они были революционерами, но Дарвин был необычно обеспокоен личными ошибками и был скромен до чрезмерности. И он построил новую научную теорию, которая успешно выдержала испытание временем. Фрейд, напротив, был чрезвычайно честолюбив и очень уверен в себе - самозваный "конквистадор" науки. Однако он развивал подход к человеческой природе, который был в значительной степени сборником психобиологических фантазий девятнадцатого века, выдающих себя за настоящую науку (опять же - закономерно; иначе и быть не могло. См моё примечание к "юности Дарвина" - А.П.).
      Рассматривая биографию Дарвина, написанную Джоном Боулби, Сулловей сделал вывод, который Боулби сделать не сумел: "Представляется логичным полагать, что умеренно пониженная самооценка, которая в Дарвине сочеталась с упорным постоянством и неослабевающим трудолюбием, является ценным качеством в науке, помогая удержать от преувеличения оценки собственных теорий. Постоянная неуверенность в себе, следовательно, является методологическим признаком хорошей науки, даже если она не особенно благоприятна для хорошего психологического здоровья".
      Естественно возникает вопрос о том, может ли такая полезная неуверенность в себе, как бы ни болезненна она была, быть частью поведенческого репертуара человека, сохраненного естественным отбором, благодаря её успешности (при определённых обстоятельствах), для продвижении по социальной лестнице. И вопрос становится только более интригующим в свете роли отца Дарвина в деле формирования неуверенности в себе у его сына. Боулби спрашивает: был ли Чарльз "просто позором для семьи, и его отец это так сердито озвучил, или он действовал из благих побуждений?... Во всей научной карьере Чарльза, невероятно плодотворной и выдающейся, сквозит это вездесущее опасение критики, и от других, и от самого себя, и вечно неудовлетворённая жажда признания". Боулби также обращает внимание на то, что "покорное и умиротворяющее отношение к отцу стало второй натурой Чарльза", и предполагает, что на его отце, по крайней мере, частично лежит вина за "преувеличенное" почтение Чарльза к авторитетам и его "склонность принижать собственные достижения".
      Предположение неопровержимо: возможно Дарвин-старший, внедряя этот источник пожизненного дискомфорта, действовал в соответствии с природным предназначением Родителя, знает ли он это или нет, настраивать души своих детей на способы, пусть болезненные, обещающие поднятие социального статуса. В этом отношении Дарвин-младший, воспринимая эту болезненную настройку, возможно, функционировал как должно. Мы предназначены быть животными эффективными, а не счастливыми. (Конечно, мы предназначены для стремления к счастью, и достижение эволюционных целей - секс, статус и так далее - часто вызывает ощущение счастья, по крайней мере, какое-то время. Однако, регулярное отсутствие счастья - это то, что удерживает нас на курсе стремления к нему, и тем самым делает нас продуктивными. Усиленный страх Дарвином критики держал его почти хронически дистанцированным от безмятежности и, следовательно, поддерживал его попытки достигнуть её).
      Таким образом, Боулби может быть прав в том, что всё болезненное отеческое влияние на характер Дарвина нельзя называть очень патологичным. Конечно, даже то, что не является патологией в строгом смысле, может быть прискорбным и уместным для вмешательства психиатра. Но, возможно, психиатры могут вмешиваться более умело, когда им станет ясно, что данный вид боли уже "неестественен".
      Второй аспект трехаспектной стратегии Дарвина должен был усилить его мандаты. Доверие растёт вместе с престижем - это банальность социальной психологии. Поставленные перед выбором - верить профессору колледжа или преподавателю начальной школы в некотором вопросе биологии - мы обычно выбираем профессора. С одной стороны - это правильный выбор, поскольку профессор будет прав с большей вероятностью. С другой, это лишь один из вольных побочных продуктов эволюции - рефлексивное почтение к статусу.
      Как ни крути, а аура мастера - удобная вещь, когда вы пытаетесь передумать. Вот и моллюски: даже кроме того, что Дарвин узнал о них, он знал, что отчётливый вес его четырёх томов о подклассе Cirripedia прибавит престижа его теории естественного отбора.
      По крайней мере, может быть справедливым предложение одного биографа, Питера Брента: "Возможно... Дарвин не тренировался на Cirripedia, он сдавал сам себе квалификационный экзамен". Брент цитирует общение между Дарвином и Джозефом Хукером. В 1845 году Хукер небрежно выразил сомнения в громких заявлениях французского натуралиста, который "не знает, кто такой Натуралист". Дарвин, в своей характерной манере, принял замечание близко к сердцу, чтобы поразмышлять над его собственной "самонадеянностью в накоплении фактов и размышлениях на тему изменчивости, не описав причитающуюся мне долю видов". Год спустя, Дарвин начал работать над темой о моллюсках.
      Возможно, Брент прав. Через несколько лет после выхода "Происхождения" Дарвин советовал молодому ботанику: "Пусть теория ведёт ваши наблюдения, но до тех пор, пока ваша репутация не укрепится, будьте сдержанны в публикациях теории. Это вызывает у людей сомнения в ваших наблюдениях".
      Третий аспект стратегии Дарвина состоял в выстраивании мощных социальных сил - собрать коалицию, которая включала людей с высоким авторитетом, людей с формальной властью и людей, обладающих и тем, и тем. Там был Ловелл, убедивший Лондонское Линнеевское общество в ценности первой статьи Дарвина о естественном отборе (хотя тогда Ловелл не верил в естественный отбор), Томас Хаксли, который лихо противостоял епископу Вилберфорсу в Оксфордских дебатах об эволюции, Хукер, который тоже противостоял Вилберфорсу и присоединится к Ловеллу в популяризации теории Дарвина, и Аса Грей, гарвардский ботаник, который, благодаря своим письмам в "Атлантик Монсли", стал главным популяризатором Дарвина в Америке. Одного за другим из этой компании Дарвин знакомит со своей теорией.
      Действительно ли Дарвин собирал свой отряд так расчётливо? Конечно, ко времени издания "Происхождения" Дарвин знал, что сражение за правду ведут люди, а не идеи. "Мы сейчас - хороший и компактный отряд действительно хороших людей и, в основном, не стариков", - уверял он одного сторонника через несколько дней после публикации. "Когда-нибудь мы победим". Спустя три недели после публикации "Происхождения", он написал своему молодому другу Джону Лаббоку, которому он посылал копию, и спросил: "Вы закончили чтение? Если да, то прошу вас сказать мне, со мной вы по главной идее или против меня". Он уверил Лаббока в постскриптуме, что "на моей стороне, я хочу и надеюсь, что могу говорить, на нашей стороне, значительное число отличных людей, поддерживающих наши идеи....". Перевод на эволюционный: если Вы будете с нами, вы можете стать участником побеждающей коалиции самцов-приматов.
      Почти трогательные в их постоянстве просьбы Дарвина о полной поддержке Чарльзом Ловеллом аналогичным образом прагматичны. Дарвин понимает, что общественное мнение будет формировать престиж его союзников, а не только их количество. 11 сентября 1859 года: "Помните, что сейчас ваш вердикт, скорее всего, окажет большее влияние, чем моя книга, на решение о том, будут ли воззрения, которых я придерживаюсь, признаны или отвергнуты....". 20 сентября: "Поскольку я расцениваю ваш вердикт, как гораздо более важный в моих глазах, и я верю вам больше, чем любой другой дюжине людей, и потому естественно, что я очень беспокоюсь о нём".
      Длительное промедление Ловелла в предоставления однозначной поддержки вызвало у Дарвина ощущение горечи. Он написал Хукеру в 1863: " Я глубоко разочарован (я не имею в виду его личность) его робостью, которая удерживает его от высказывания каких-либо суждений... И ирония в том, что он думает, что действовал с храбростью старого мученика". Но в терминах взаимного альтруизма Дарвин просил слишком много. Ловеллу к тому времени было шестьдесят пять лет, у него было вполне достаточное интеллектуальное наследство, которому не принесёт много выгоды его одобрение теории другого человека, но которое могло заметно пострадать от причастности к радикальной доктрине, окажись она позже ложной. Кроме того, Ловелл в своё время выступал против эволюционизма в его ламаркистском облике и, следовательно, мог бы быть воспринят как отреченец. Так что теория Дарвина не была "общей платформой" этих двух людей в отличие от ситуации двумя десятилетиями ранее, когда Дарвину нужна была витрина для его свежесобранных данных. Если говорить о возврате долгов, то у Ловелла было немного неоплаченных долгов перед Дарвином (если они вообще были). Дарвин, кажется, пострадал здесь от своего рода "до-эволюционистской" концепции дружбы. Или он, возможно, был под воздействием эгоцентрической бухгалтерии.
      То, что Дарвин срочно вербовал союзников с 1859 года, ещё конечно, не доказывает, что он в течение многих лет вынашивал стратегическую интригу. Возникновение его союза с Хукером выглядит достаточно бесхитростно. Их привязанность вызрела в течение 1840-х как дружба классического типа - базирование на общих интересах и ценностях благословляло привязанность. Так как выяснилось, что одним из этих общих интересов была допускаемость эволюции, то привязанность Дарвина могла только углубиться. Но мы не должны полагать, что Дарвин тогда представлял себе Хукера энергичным защитником его теории. Привязанность, вдохновлённая общими интересами, - неявное признание естественным отбором политической полезности друзей.
      Почти то же самое можно сказать о высокой оценке надёжности характера Хукера. ("Сразу видно, что он человек, в своей основе, благородный"). Да, надёжность Хукера оказалась кстати; Дарвин использовал его как конфиденциальный резонатор намного раньше публичного обсуждения естественного отбора. Но нет, это не означает, что Дарвин с начала калибровал величину надёжности характера Хукера. Естественный отбор дал нам влечение к людям, которые будут надёжными партнёрами во взаимном альтруизме. Во всех культурах доверие (вместе с общим интересам) является непременным условием дружбы.
      Дарвин очень нуждался в доверенных лицах, и поскольку приближался момент опубликования теории, то дополнительные помощники в лицах Ловелла, Грея, Хаксли и других могут рассматриваться не только как итог эволюционных, но и сознательных вычислений. "Не думаю, что я настолько храбр, чтобы быть одиозным без поддержки", - написал он через несколько дней после публикации "Происхождения". Кто бы мог им быть? Вам нужно было бы быть, скажем так, не совсем человеком, чтобы запустить массовую атаку на статус-кво без предварительного поиска социальной поддержки. И более того, вам нужно было бы быть фактически не гоминидом.
      Вообразите, сколько раз со времён наших обезьяньих предков социальные вызовы зависели от успеха претендента в формировании крепкой коалиции. Вообразите, сколько раз претенденты страдали от поспешных действий или излишней открытости в своих махинациях. И представьте себе веские репродуктивные ставки. Удивительно ли, что мятежи всех видов, во всех культурах, начинаться с шепотка? Нужен ли шестилетнему школьнику инструктаж, чтобы интуитивно почувствовать здравомыслие осторожного выяснения мнений о местном хулигане перед тем, как бросить вызов? Когда Дарвин доверял свою теорию немногим избранным, всячески защищая свою торговую марку (Асе Грей: "Я знаю, что за это вы будете презирать меня"), то им, вероятно, двигало очень много эмоций.

Проблема Уоллеса

      Самый важный кризис карьеры Дарвина начался в 1858 году. Пока он с трудом продвигался по своему эпическому манускрипту, вдруг обнаружилось, что он ждал слишком долго. Альфред Рассел Уоллес открыл теорию естественного отбора через 20 лет после того, как это сделал Дарвин, и был готов придать её гласности. Реакция Дарвина отчаянно преследовала его личный интерес, но делала это так мягко и была окутана в такие моральные страдания, что с тех пор обозреватели называли этот эпизод одним из примеров его сверхчеловеческой благопристойности.
      Уоллес был молодым британским натуралистом, который, как и молодой Дарвин, совершил плавание по иноземным странам для изучения жизни. Дарвину было известно, что Уоллес какое-то время интересовался происхождением и распространением видов. Фактически, эти два человека переписывались на эту тему, и Дарвин отметил, что у него уже есть "отчётливая и осязаемая идея" по этому вопросу, и заявлял, что "решительно невозможно объяснить мои взгляды в объёме письма". Но Дарвин продолжил сопротивляться всякому искушению издать короткую статью, очерчивающую его теорию. "Мне весьма ненавистна идея приоритетного письма", - написал он Ловеллу, который убеждал его издать его взгляды в коротком сообщении. "Я, конечно, был бы раздражён, если кто-то издаст мои доктрины раньше меня".
      Раздражение достигает пика 18 июня 1858 года, когда почта принесла письмо от Уоллеса. Дарвин открыл это и обнаружил точный эскиз теории эволюции Уоллеса, чьё сходство с его собственной теорией было ошеломляющим. "Даже его термины теперь стоят как названия моих глав", - отметил он.
      Паника, которая, должно быть, охватила Дарвина в тот день - дань изобретательности естественного отбора. Биохимическая сущность паники, вероятно, восходит к тем дням, когда наши предки были рептилиями. Тем не менее, она была запущена не её исконным спусковым механизмом - угрозой жизни и здоровью - а, скорее, угрозой статусу, беспокойством, более характерным для наших предков - приматов. Более того, угроза не имела физического облика, с которым обычно имели дело наши родственники-приматы. Вместо этого угроза была абстрактной - слова, предложения - то есть символы, понимание которых зависело от мозговой ткани, появившейся лишь несколько миллионов лет назад. Вот так эволюция берёт древнее сырьё и непрерывно приспосабливает его к текущим потребностям.
      Скорее всего, Дарвин не делал паузы, размышляя над природной красотой своей паники. Он послал статью Уоллеса Ловеллу, о мнении которого насчёт статьи Уоллес просил Дарвина похлопотать, и спросил совета. Конечно, "спросил" - сказано излишне сильно, я читаю между строк. Дарвин "лёг на курс" благочестивых действий и предоставил Ловеллу курс менее благочестивый. "Пожалуйста, возвратите мне MS; хотя он не высказывает пожеланий, чтобы я это издал, но я, конечно, буду сразу же писать и предлагать в любой журнал. Так что вся моя новизна, независимо от того, в чём она может заключаться, будет ниспровергнута, хотя моя книга, если она будет иметь какую-либо ценность, не пострадает, поскольку весь труд состоит в применении теории".
      Ответ на этот вопль (который, как ни странно, не сохранился, хотя Дарвин свою корреспонденцию сохранял скрупулёзно), кажется, имеет успех в проверке благочестия Дарвина. Дарвин написал в ответ: "В эскизе Уоллеса нет ничего, что бы не было более полно написано мною в моём эскизе, копированном в 1844 году и прочитанном Хукером несколько дюжин лет назад. Около года назад я послал короткий эскиз (копия которого у меня есть) моих взглядов... Асе Грей, таким образом, я могу максимально убедительно говорить и доказывать, что я не заимствую ничего у Уоллеса".
      Тут, на глазах у Ловелла, Дарвин начинает эпическую борьбу со своей совестью. Рискуя выглядеть циником, я буду указывать в скобках подтекст письма, как я его понимаю: "Я буду чрезвычайно рад издать сейчас эскиз моих общих взглядов на дюжине страниц или около того; но я не могу убедить себя, что я могу поступить так благородно. [Может быть, вы сможете убедить меня]. Уоллес не говорит ничего о публикации, и я прилагаю его письмо. Я не намеревался издавать каких-то эскизов, но могу ли я проявить такое благородство, раз уж Уоллес послал мне схему его доктрины? [Скажите "да". Скажите "да"]... Полагаете ли вы, что посылка этого эскиза связывает мне руки? [Скажите "нет". Скажите "нет".]... Я могу послать Уоллесу копию моего письма Асе Грей, показав ему, что я не крал его доктрину. Но я не могу решиться издать это сейчас, не будет ли это подло и презренно. [Скажите "не подло" и "не презренно"]". В постскриптуме, добавленном на следующий день, Дарвин "умыл руки", назначая арбитром Ловелла: "Я всегда думал, что из вас бы вышел первоклассный канцлер Господа, и теперь я обращаюсь к вам, как к канцлеру Господа".
      Страдания Дарвина были усугублены событиями в семье. Его дочь Этти заболела дифтерией, а его умственно отсталый ребёнок, Чарльз Варинг, только что подхватил скарлатину, от которой он скоро умрёт.
      Ловелл посоветовался с Хукером, которого Дарвин также привёл в состояние готовности к кризису, и эти два человека решили относиться к теориям Дарвина и Уоллеса, как к равным. Они представили статью Уоллеса на следующей встрече Линнеевского Общества вместе с эскизом, который Дарвин послал Асе Грей, и частями черновика 1844 года, который он дал Эмме; всё это было тогда издано вместе. (Дарвин послал Грею 1200-словный эскиз лишь через несколько месяцев после того, как сказал Уоллесу, что "невозможно" сделать набросок теории в письме. Хотел ли он предоставить безупречное свидетельство его приоритета, ощутив, что Уоллес извлекает выгоду из него, никогда не будет известно). Так как Уоллес находился тогда в Малайском архипелаге, а следующая встреча Общества была на носу, Ловелл и Хукер решили действовать без консультаций с ним. Дарвин не возражал.
      Когда Уоллес узнал, что происходит, он оказался в положении, во многом подобном положению Дарвина в ходе плавания "Бигля", когда пришло волнующее слово поддержки Седжвика. Уоллес был молодым натуралистом, стремящимся сделать себе имя, но, не имея обратной связи от профессионалов, пока не был уверен, что он много что мог дать науке. И тут выяснилось, что его работа читалась большими людьми перед влиятельным научным обществом. Он гордо написал своей матери, что "я послал г-ну Дарвину эссе на тему, на которую он теперь пишет большую работу. Он показывал его доктору Хукеру и сэру Чарльзу Ловеллу, которые оценили его настолько высоко, что сразу прочли его перед Линнеевским Обществом. Я думаю, что могу рассчитывать на знакомство и помощь этих выдающихся людей, когда я возвращусь домой".

Крупнейшее моральное пятно Дарвина?

      Всё это можно расценивать как один из наиболее острых эпизодов в истории науки. Уоллеса фактически взяли в уборщики. Его имя, хотя и равное Дарвиновскому при расчёте, теперь без сомнения будет заслонено им. В конце концов, как это мог какой-то молодой выскочка объявить себя эволюционистом и предложить эволюционный механизм, если это сделал известный и уважаемый Чарльз Дарвин. И даже слабое сомнение в том, чьё имя должна носить теория, было бы стёрто книгой Дарвина, которую он теперь, наконец, произвёдет с должной скоростью. Чтобы относительный статус этих двух людей не прошёл мимо внимания всех и каждого, Хукер и Ловелл, представляя статьи Линнеевскому Обществу, отметили, что "в то время, как научный мир ожидает появления полной работы г-на Дарвина, некоторые из ведущих результатов его трудов, а также таковые от его способного корреспондента, должны быть представлены вместе перед публикой". "Способный корреспондент" - фраза, вряд ли способная вознести на самую вершину.
      Теперь для Дарвина, соединившего части мозаики за много лет до Уоллеса, стало возможным повергнуть Уоллеса в безвестность. Но факт есть факт, в июне 1858 года Уоллес, в отличие от Дарвина, написал статью о естественном отборе, которую он был готов издать, даже не прося Дарвина сделать это. Если бы Уоллес послал свою статью в журнал, а не Дарвину, собственно, если бы он послал её почти куда угодно, кроме Дарвина, мы бы помнили его сегодня, как первого человека, провозгласившего теорию эволюции путём естественного отбора. Большая книга Дарвина, собственно говоря, была бы расширением и популяризацией идей другого учёного. Чьё бы имя тогда несла бы теория - навечно открытый вопрос.
      Однако лишь всемирная известность Дарвина вряд ли объясняет, как самое жёсткое моральное испытание его жизни он выдержал, лишь слегка покраснев. Оцените альтернативы, стоящие перед ним, Ловеллом и Хукером. Они могли издать теорию в версии только Уоллеса. Они могли написать Уоллесу и предложить тем самым ему издать его версию, как собственно Дарвин первоначально и предложил, возможно, даже не упоминая версию Дарвина. Они могли написать Уоллесу и объяснить ситуацию, предлагая объединенную публикацию. Или они могли сделать то, что они фактически сделали. Поскольку (как они все знали) Уоллес мог сопротивляться объединенной публикации, то выбор, который они сделали, был единственно гарантирующим, что естественный отбор войдёт в историю как теория Дарвина. Этот выбор означает издание статьи Уоллеса без его явного разрешения, действие, возможность которого, учитывая огромную совестливость Дарвина, обычно подвергается сомнению.
      Примечательно, что наблюдатели снова и снова изображали эту уловку как некое обращение к человеческой морали. Джулиан Хаксли, внук Томаса Хаксли, назвал итог "памятником природному великодушию двух больших биологов". Лорен Эшли назвал это примером того, "как взаимное благородство поведения по справедливости восторжествовало в анналах науки". Оба они наполовину правы. Уоллес, неизменно любезный, долго настаивал, сколь же честно, столь же великодушно и благородно, что Дарвиновская широта и глубина размышлений об эволюции давали ему право называться главным эволюционистом. Уоллес даже назвал свою книгу "Дарвинизм".
      Уоллес защищал теорию естественного отбора всю его оставшуюся жизнь, но кардинально сузил её границы. Он стал сомневаться в том, что эта теория может объяснить все возможности человеческой психики; люди выглядели умнее, чем им реально требовалось для выживания. И он заключил, что хотя тело человека и было построено естественным отбором, его умственные способности имели божественное происхождение. Возможно, было бы слишком цинично (даже по дарвинистским стандартам) предлагать, что эта ревизия была бы менее вероятна, если б теория естественного отбора называлась "Уоллесизм". Во всяком случае, человек, чьё имя синонимично с теорией, оплакивал ослабление веры Уоллеса. Дарвин написал ему: "Я надеюсь, что вы не убили насовсем вашего собственного и моего ребёнка" (это пишет человек, который после упоминания Уоллеса в предисловии к "Происхождению" упоминал про естественный отбор в последующих главах как про "мою теорию").
      Общераспространённое представление, что Дарвин в эпизоде с Уоллесом вёл себя как истинный джентльмен, основано частично на мифе, что он имел какой-то выбор, иной, чем вышеописанный, что он мог ринуться публиковать свою теорию, не упоминая Уоллеса. Но если бы Уоллес был бы даже святее, чем он фактически был, это привело бы к скандалу, который бы опорочил имя Дарвина, и даже, по сути, подверг бы сомнению его причастность к его теории. Другими словами, этот выбор не был выбором. Биограф, восхищённо наблюдавший как Дарвин, "испытывая крайнее нежелание терять свой приоритет, одновременно испытывал крайнее и даже большее нежелание к шансам быть заподозренным в неджентльменском или неспортивном поведении", описывает альтернативу, которой не существовало, неспортивность угрожала его приоритету. (Во нравы-то были! Сейчас приоритету как раз спортивность и угрожает. По крайней мере - в России - А.П.). Когда Дарвин написал Ловеллу в день получения эскиза Уоллеса, что "я предпочту, скорее, сжечь всю мою книгу, чем дам ему или кому-то другому повод думать, что я вёл себя презренно", то им двигала не столько честность, сколько здравый смысл. Или, скорее, так: им двигала честность, которая, особенно в его социальной обстановке, и была здравым смыслом. Сообразительность - это функция совести.
      Другой источник ретроспективной наивности о поведении Дарвина - его блестящее решение вручить проблему в руки Хукера и Ловелла. "Он в отчаянии отрёкся", как вежливо выразился один биограф. Дарвин использовал это "сложение полномочий" как моральный камуфляж. Когда Уоллес сообщил о своём одобрении дела, Дарвин написал ему: "Хотя я не должен делать абсолютно ничего вообще, чтобы влиять на мнение Ловелла и Хукера на их представления о правильном направлении действий, всё же я, естественно, не мог не ощущать беспокойство относительно вашего впечатления...". Хорошо, если бы он не был уверен в одобрении Уоллеса, почему он не потрудился притормозить? Разве не мог Дарвин, два десятилетия не публикуя свою теорию, подождать несколько месяцев ещё? Уоллес просил, чтобы его статья была послана Ловеллу, но он не просил, чтобы Ловелл определял её судьбу.
      Сказать, что Дарвин не оказал никакого влияния "вообще" на Хукера и Ловелла - это натягивать факты, и, так или иначе неправильно, это были двое самых его близких друзей. Конечно, Дарвин не испытывал желания назначить своего брата Эразма беспристрастным судьёй. Тем не менее, есть все резоны полагать, что эволюция, в присущей человеческому виду дружбе, находчиво использовала многие импульсы привязанности, преданности и лояльности, которые изначально использовались для привязанности к родственникам.
      Разумеется, Дарвин этого не знал, но он без сомнения знал, что друзья склонны к пристрастности, что друг - это в сущности тот, кто хотя бы частично разделяет ваши корыстные устремления. Изображать Ловелла беспристрастным "Канцлером Господа" - поразительно. И, более всего, это поразительно в свете более поздних обращений Дарвина к их дружбе, когда он, в сущности, просит, чтобы Ловелл подтвердил теорию естественного отбора в рамках личного покровительства.

"Разбор полётов"

      Но достаточно морального насилия. Кто я такой, чтобы судить? Я делал вещи и похуже этого одного, самого большого преступления Дарвина. Фактически, моя способность собирать всё это справедливое негодование и вставать в позу морального превосходства - это дар выборочной слепоты, которой эволюция обеспечила всех нас. Теперь я постараюсь выйти за пределы биологии и мобилизую достаточно беспристрастности для свежей оценки характерных эволюционных особенностей эпизода с Уоллесом.
      Прежде всего, обратите внимание на изысканную гибкость ценностей Дарвина. Как правило, он был солидно презрителен к академической территориальности; ученых, берегущих свои идеи от конкурентов, он полагал "недостойными искателями истины". И хотя он был слишком чувствителен и честен, чтобы отрицать, что известность была заманчива для него, он, в общем, сводил её влияние к минимуму. Он утверждал, что даже без этого он будет работать столь же упорно над своей книгой о видах. Тем не менее, когда появилась угроза делу его жизни, он предпринял меры по защите его, эти меры включали форсирование работы над созданием "Происхождения", когда появились сомнения насчёт того, чьё имя станет синонимичным эволюционизму. Дарвин видел противоречие. Через несколько недель после эпизода с Уоллесом он написал Хукеру, что, хотя приоритет имеет значение, он всегда "представлял себе, что у меня достаточно великодушия, чтобы не заботиться об этом, но оказалось, что я ошибся и наказан" (предполагаю, что решимость Дарвина опубликовать, наконец, свою книгу была вызвана не только угрозой приоритету (хотя ей, конечно же, в первую очередь), но и сторонним доказательством правильности его идей. Пока он "варил теорию в собственном соку", его склонность к самосомнениям не позволяла считать её полностью правильной и, следовательно, достойной публикации. Тот же факт, что Уоллес пришёл к тому же, мог быть веским подтверждением правоты его воззрений, снявшим последние сомнения в целесообразности публикации - А.П).
      Кризис остался в прошлом, и тут былое благочестие Дарвина опять вышло на поверхность. Он заявил в своей автобиографии, что он "очень мало волновался о том, относили ли люди основную новизну мне или Уоллесу". Любой, кто читал обезумелые письма Дарвина Ловеллу и Хукеру, не сможет не поразиться силе Дарвиновского самообмана.
      Эпизод с Уоллесом выдвигает на передний план основной водораздел внутри совести, границу между родственным отбором и взаимным альтруизмом. Мы чувствуем себя виновными в том, что навредили родному брату или обманули его, вообще говоря, потому, что естественный отбор "хочет", чтобы мы были "хорошими" для родных братьёв, ибо они разделяют с нами много генов. Мы чувствуем себя виновными, когда навредили другу (или случайному знакомому) или обманули его потому, что естественный отбор "хочет", чтобы мы выглядели приятными существами, взаимность приносит восприятие альтруизма, а не сам альтруизм. Так что цель совести в деловых отношениях с неродственниками состоит в том, чтобы заработать репутацию великодушия и благопристойности, безотносительно к тому, правда это или нет. Конечно, зарабатывая и поддерживая эту репутацию, можно и в самом деле быть великодушным и благопристойным; часто так и бывает. Но не всегда.
      В свете этого мы видим совесть Дарвина, работающую по высшему разряду. Она сделала его заслуживающим доверия вообще, благодаря его дару великодушия и благородства, в социальной обстановке, столь располагающей к наличию великодушия и благопристойности, которые были обязательны для поддержания хорошей моральной репутации. Но проявляемая им добродетель не была абсолютно стабильной. Его хвалёная совесть, воспринимаемая как защита против всякой скверны, была достаточно гибка, чтобы допустить пустяковую слабину, когда в критический момент жизни и стремления к статусу потребовалось допустить небольшое моральное прегрешение. Это кратковременное "выключение света" позволило Дарвину тонко, даже подсознательно, дёрнуть за ниточки, используя его обширные социальные связи для противодействия молодому и бессильному конкуренту.
      Некоторые дарвинисты предполагают, что совесть можно рассматривать как администратора сберегательного счёта, в котором хранится моральная репутация. Многие десятилетия Дарвин кропотливо накапливал капитал, обширные и заметные свидетельства его совестливости; эпизод же с Уоллесом был моментом, когда нужно было рискнуть частью его. Даже если он и потерял немного этого капитала, несколько раз подозрительно шепнув насчёт уместности публикации статьи Уоллеса без его разрешения, это, в свете задачи окончательного повышения статуса, будет всё же оправданным риском. Выработка таких решений об ассигновании ресурса - это то, для чего человеческая совесть и была предназначена, и в эпизоде с Уоллесом Дарвин делал это хорошо.
      Но так получилось, что этот капитал Дарвина нисколько не потерялся. Он вышел из ситуации, благоухающий как роза. Хукер и Ловелл описали то, что случилось после получения Дарвином статьи Уоллеса, на Линнеевском Обществе: " Г-н Дарвин настолько высоко оценил значение взглядов, там сформулированных, что он в письме сэру Чарльзу Ловеллу предложил получить согласие г-на Уоллеса на то, чтобы издать Эссе как можно скорее. Мы высоко оценили этот шаг; при условии, что г-н Дарвин не воздержится от публикации, к чему он настоятельно склонялся (в пользу г-на Уоллеса), статья, которую он сам написал на ту же тему, и которую, как было ранее сказано, один из нас просмотрел в 1844 году, и в содержание которой мы оба были посвящены много лет...".
      Спустя более, чем столетие, эта санированная версия событий была всё ещё стандартной версией, что крайне совестливый Дарвин был фактически принужден дать разрешение на то, чтобы его имя появилось вместе с именем Уоллеса. Один биограф написал, что Дарвин "выглядит вряд ли свободным агентом под давлением Ловелла и Хукера в пользу публикации".
      Нет оснований для заключения, что Дарвин сознательно дирижировал отстранением Уоллеса. Рассмотрите здравое назначение Ловелла "Канцлером Господа". Ожидание руководства от друзей во времена кризисов - естественный импульс, выглядящий совершенно невинным. Нам не обязательно думать, что "я позову друга, а не какого-то незнакомца потому, что друг разделит мои извращённые идеи о том, чего заслуживаю я, и чего - мои конкуренты". То же самое с Дарвиновской позой моральной муки: она срабатывала потому, что он не знал, что это была поза, другими словами, потому, что это не было позой, он и в самом деле чувствовал душевную боль.
      И это не первый случай. Виноватость Дарвина при установлении приоритета - натяжение на себя статуса Уоллеса с целью ещё большего повышения собственного - была только самой последней среди сопоставимых терзаний совести в его жизни. (Вспомните диагноз Джона Боулби: Дарвин страдал "презрением к себе за самомнение", "снова и снова в его жизни его жажда внимания и известности сопряжена с глубоким чувством позора, который он ощущает за то, что питает такие желания"). Действительно, это были настоящие, подлинные душевные муки Дарвина, которые помогли убедить Хукера и Ловелла в том, что Дарвин "убеждённо" отвергал славу и таким образом помогли им убедить весь мир в этом. Весь моральный капитал, который Дарвин накопил за эти годы, дался ему большой психологической ценой, но в итоге инвестиции принесли должные дивиденды.
      Ничто из этого не означает, что будто Дарвин вёл себя безукоризненно адаптивно, постоянно подстраиваясь под задачу генетического распространения, каждой крупицей его стремления и страдания гарантируя такой конец. Учитывая различия между Англией девятнадцатого века и эволюционной обстановкой, этот вид функционального совершенства - последнее, чего нужно ожидать. Как мы предположили несколькими главами ранее, моральные чувства Дарвина были явно острее, чем диктовал личный интерес, он имел достаточно капитала на его моральном сберегательном счёте, чтобы не терять сон из-за оставшихся без ответа писем и не вступать в борьбу за честь мёртвой овцы. Это означает просто то, что много странных и очень спорных явлений в психике и характере Дарвина станут в основном осмысленными, если их рассматривать через лупу эволюционной психологии.
      Действительно, вся его карьера обретает определённую последовательность. Она меньше походит на беспорядочные поиски, часто загоняющие его в угол неуверенностью в себе и неуместным почтением, но больше - на неустанный подъём, ловко скрытый в сомнениях и смирении. Под муками совести Дарвина лежит моральное позиционирование. Под его почтением к успешным людям лежит социальное восхождение. Под его глубоко рефлексивными самосомнениями лежит лихорадочная защита от социальных нападений. Под его симпатиями к друзьям лежат стремления к политическому союзу. Воистину животное!

Конец третьей части

Часть 1   Часть 2   Часть 4

Все статьи и переводы Анатолия Протопопова